Исход

      Он перестал быть неуклюжим подростком.       Когда это было?       Неделя, месяц, год… Стайлз уже не помнит, отпустил время.       Забвение так приятно.       И так недоступно.       Его жизнь теперь измеряется числом сердечного ритма на мониторе аппарата.       Жизнь разделилась на: до больницы, после больницы.       Выходные — больница, больница, больница. И уже ставший родным, голос постовой медсестры, настойчиво просящий доктора Харисона пройти в тридцать пятую палату интенсивной терапии.       Состояние пациента ближе к вечеру становится нестабильным. Давление падает, и вместе с ним Стайлз готов пойти домой и всадить себе пулю в лоб.       Коротко и быстро. Если умирать — то резко. На растянутую смерть он насмотрелся.       Это больничное крыло провоняло рвотой и мочой. Уборщик в сером комбинезоне, размазывающий хлорный раствор по кафельным плитам — бесполезен. Здесь запах уже повсюду: в палатах, телах, волосах, медицинской форме персонала, интубационных трубках, прозрачных капельницах. Здесь всё пропитано отравой. Всё пропитано смертью.       За это время Стайлз выработал способность чувствовать её.       Мужик с синеющим лицом — труп. Стайлз это понял ещё до того, как врачи приступили к лечению. И убедился после того, как все оставили его палату, потому что с тромбоэмболией лёгочной артерии ничего не сделать.       Стайлз сидит в коридоре на стуле, уронив руки на колени и сцепив их в замок. Глаза спокойно смотрят вперёд. Через стекло, напротив, умирает синеющий мужик. Ему дали минут пятнадцать.       Стайлз ловит момент, когда кулак, сжимающий покрывало, расслабляется и палату пронизывает писк. Поворачивает к себе запястье.       Прошло десять минут.       Врачи такие оптимисты.       К Стайлзу подбегает кудрявая медсестра в синей форме, взволнованно говорит, что ему здесь быть не положено. Он подцепляет с пола рюкзак и молча бредет к выходу. У самых дверей, на каталке, везут очередного пациента. Седовласую иссохшую старушку с выцветшими глазами. Настолько худую, что острые рёбра топорщат укрывающую её простынь.       Эта старуха тоже труп.       В приёмной больницы Бейкон Хиллс много людей. Монотонный гул больно бьёт по ушам. Стайлз жмурит глаза, выжидая.       Он стоит с полминуты, со слегка кружащейся головой. Привыкает к быстрым движениям полуздоровых людей. К шуму, что вытесняет из башки равномерное шуршание дыхательных трубок, торчащих в глотках через одного, этажом выше. Замечает девочку лет двенадцати и женщину рядом с ней. Следит, как меняются эмоции на их лицах. Как подкашиваются ноги, и доктор в белом халате ловит женщину за локоть, помогая сползти на чёрный кожаный стул.       — Мне очень жаль, но тромб заблокировал крупную артерию лёгкого. Ваш муж…       Умер, сдох, скопытился!       Стайлз хочет схватить эту трясущуюся женщину за плечи и проорать ей: «Этот ленивый жирдяй сдох! Я всё видел! Ха-ха-ха, Слышишь? Сдох!»       Он завидует этим грёбаным, рыдающим от горя, сукам.       Пройдёт день, два, пройдут похороны, и эти люди выстрадают свое. По крайней мере, будут знать исход.       А у него дома Скотт так и продолжит прятать колюще-режущие приборы. Убирать верёвки, гвозди, бритвы. Прислушиваться к его дыханию своим сверхтонким слухом, карауля у двери каждую ночь. Заглядывать, как будто невзначай, каждый час спрашивая ручку, носок, галстук.       Хотя, какой нахер галстук?       Ведь он давно их все сжёг на заднем дворе.       Переступая порог дома, Стайлз тихо прикрывает за собой дверь. В гостиной тикают настенные часы, а с кухни несёт разогретой едой. Мерцающий телек отбрасывает тени на свисающую с края дивана ногу. Здесь слишком "как всегда".       Он почти рад.       Из запотевшего отражения в зеркале ванной комнаты на него сморит синерылый мужик, захарканный кровью. Почему-то укоризненно, мол: «Ты где, чувак? Почему так долго. Видишь, я уже здесь».       На него смотрит нестабильный пациент, из палаты тридцать пять.       Дряхлая старуха. И везде, над их плечом — выжидающая гнилая мразь. Обнимает их со спины костлявыми, уродливыми пальцами. То ли маня, то ли не отдавая.       Стайлз упирается руками в края раковины и часто дышит над поднимающимся паром. Выдавая неясный тягучий звук сквозь зубы. Он рвётся из самой глубины, крюком подтягивая за собой спазмированные кишки.       Рык.       Стайлз зарывается в зачерпанный ладонями кипяток. До боли сжимает челюсти и рычит.       Где-то на самом краю сознания всплывает картинка тоненького силуэта в полумраке комнаты. Непонятный шёпот, от которого он резко открыл глаза, а потом застилающая пелена и дикий женский крик.       И с тех блядских пор его жизнь покатилась в препаршивейшее гнилостное дерьмо, расквашивая ему черепушку по дороге об торчащие колдоёбины. А у него нет другого выбора, как ждать.       Ждать «естественно завершения».       Он думал, что первый раз, когда Лидия Мартин окажется у него в комнате посреди ночи, это будет неебически очаровательным. А оказалось, что весь вылизанный сценарий — предвестник банальной смерти.       Принимая на себя весть о том, что лучшего друга укусил мифический оборотень, Стайлз терпел. Закусывал кулак и думал над тем, как справится с навалившейся ебатнёй. Смотрел на своего отца, ломающего голову над очередным запутанным убийством и молчал, что клок неизвестного зверя, найденный на жертве, скорее всего, свидетельствует о разборках местных стай. Что на некоторых из них он был очевидным свидетелем. И даже, чёрт их всех дери, в некоторых принимал добровольное участие.       Его отец — шериф Джон Стилински — подставлял свою задницу перед руководством, пока сынуля разъезжал на разваливающимся джипе по окраинам, выискивая кровожадных красноглазых уродов.       И он знал. Стайлз знал, что когда-нибудь человек, отвечающий за порядок в городе наткнётся на силу, с которой не сможет справиться, не имея в кобуре пару-тройку серебряных пуль, начинённых волчьим аконитом.       Поэтому таскал домой кое-какие травки, по совету одного ветеринара, и поил ими отца каждый вторник и четверг. Рассовывал их по карманам его формы. Сажал вокруг дома кусты рябины с задротостью параноика.       Он ждал каждого ночного упыря, что позарится на единственное, что осталось от его семьи. Единственное, что было важным в свихнувшимся мире.       Но неожиданности всегда приходят не вовремя.       Наверное, никогда не выжечь из памяти образ расширенных зелёных глаз Мартин, когда он, наконец, понял, почему Банши находится в их доме.       От резкого стука Стайлз дёргает головой в сторону двери. Сонный голос бубнит в щель:       — Эй, ты там?       Приходится выключить кран и открыть дверь. Молча встретить внимательный взгляд, что сразу сканирует его тело на наличие ран, царапин или торчащего из спины топора.       Выжать из себя :       — Я приму душ.       И захлопнуть её перед носом Скотта, пока он не начал задавать вопросов.       На следующий день Стилински узнает, что старушка скончалась ночью.       Возможно, это произошло между тем, как он, лёжа дома, в кровати смотрел в потолок и тем, как он для виду прикрыл глаза, когда Скотт заходил к нему около трёх часов.       Стайлз боится каждое утро. Каждый час и каждую секунду. Боится, что когда он сможет поднять глаза и посмотреть на пациента палаты тридцать пять к нему сразу придёт понимание — этот человек — труп.       Дыхательная трубка равномерно опускается и поднимается. На мониторе будто выгравированы зелёные цифры.       Он садится в кресло, бросив рюкзак к ногам. Тихо шепчет сам себе:       — Привет, пап.