Исход

      — Ну, как он?       Стайлз поворачивает голову чуть в сторону и прожигает карими бездонными дырами рыжеволосую Банши, в нерешительности стоящую в паре шагов с огромной зелёной сумкой у колен.       Этого хватает, чтобы захотеть всем своим существом масштабного апокалипсиса. Здоровенного такого БУМА. Просто, чтобы летящий многотонный астероид где-то за тысячи километров от земли психанул и изменил курс. Привалил на головы глобальной катастрофой и снёс в пизду всё живое этой засранной планеты. И Лидию Мартин с её «Как он?». С её «Прости, Стайлз».       Как только пришло сообщение, что Джон Стилински на скорой помощи поступил в отделение интенсивной терапии города Бейкон Хиллс, Стайлза выключило.       Он стоял у раскрытой настежь двери дребезжащей тачки, пока крупные капли дождя заливали улицу. Босые ноги и пижамные брюки по колено выпачканы в грязи, намокшие пряди чёлки прилипали ко лбу, а в мобильной трубке, зажатой в опускающейся руке, что-то продолжал говорить один из шерифов отцовского участка.       И тогда Стайлз понял, наконец, что жизнь — паршивая дешёвая шлюха. И он её любимчик.       Удар сердца. Второй. Третий. Такой тугой, такой растянутый, что, казалось, сердцу стало лень качать густеющую кровь. И там, на пустынном участке шоссе, перед вылезшей из машины Мартин оно перестанет драть мышцы и остановится.       Стайлз уже не смог больше взглянуть в зелёные глаза.       Ни на той дороге. Ни после, в лофте, где он слетал с катушек. Вопил в некогда любимое лицо, надрывая глотку. — Какого чёрта, Лидия! Какого хренова чёрта так поздно! — сбрасывая с плеча руку Скотта и разворачиваясь к устроившемуся на диване в расслабленной позе Питеру Хейлу. — А ты? Почему не слышно твой смех? Это же так банально, что в городе свихнувшихся оборотней, ядовитых чешуйчатожопых ящериц, отец пацана, который всё, блять, об этом знает, лежит в больнице с простреленным животом! Банальщина, правда, Питер?!       — Тебе нужно успокоиться.       — Успокоиться? — это его убьёт. — Ты мне говоришь, успокоиться? А, Дерек? Как думаешь, мне стоит слушать совет человека, проебавшего в пожаре всю свою семью? Ответь! Может, когда они кричали, когда сгорали заживо в том подвале, ты решил, что главное — быть спокойным?!       — Не всю, — вставляет с дивана своё слово самодовольный мудак, подняв вверх два пальца. — Дядечка ещё здесь.       — Заткнись. – Шипят ему в три голоса.       И уже Лидия:       — Стайлз, с ним всё будет хорошо.       Карие мечущиеся глаза находят её стоящей у входа. Наверное, обращённое к нему лицо полно сожалением. Стайлзу теперь только догадываться, потому что открытый контакт глаз — это уже фобия. За три последних часа это уже край, блять. Почти до хруста заржавевшей шеи, он даёт себе команду отвернуться к окну. Уставиться в ползущие по стеклу грязные струи дождя, пряча дрожащие пальцы в карманах джинс.       — Врачи делают всё возмож…       — Это даже смешно, — сипло смеётся Стайлз окну. — Что это говорит та, которая и известила меня о его…       Застревает в глотке. Он не скажет. Не сможет. Если произнести — всё станет реальностью. Нет.       Шесть раздробленных осколков в кишках — это пока неправда. Два литра потерянной крови. Шестичасовая операция. Всё это жирный шмат чистого убожества. Но пока ещё не смерть.       Неужели они не понимаю? Глухие идиоты! Как будто пронизанное десятком трубок тело отца это в порядке вещей. Какая–то очередная жертва херовых обстоятельств. А не то, чем Стайлз живёт семнадцать лет.       Непробиваемый оборотень говорит ему:       — Тот, кто это сделал — человек.       И здравомыслящие слова простреливают затылок.       — Мне СРАТЬ! — орёт Стайлз холодному, как лёд, взгляду Дерека.       — Мне на это срать! — орёт «это не в нашей компитенции» позе Питера.       Спотыкается на единственном надёжном, что осталось. Почти без сил:       — Какой-то обмудок подстрелил моего отца, Скотт…       И в этом всё надломленное. Такой живой ужас. Такой липкий страх.       Зелёная сумка касается левой ноги. Мартин присаживается на соседний стул. Сейчас.       — Что говорят врачи?       Вот сейчас ебанёт. Ну же!       Белеют от напряжения костяшки на руках.       На стене красуется плакат с инструкцией непрямого массажа сердца. Нарисованная чёрными линиями фигурка человечка оживляет другую несколькими компрессиями. И Стайлз думает, что это бы ему не помешало. Видит в безжизненной фигурке себя во всём своем великолепии. От того крика и по сей день.       Никогда не связываться с Мартин — истина, которую он не знал.       Поначалу её медные волосы крадут всё внимание, превращая в маленького слюнтяя, слизывающего с земли след от её туфлей. Зелёные глаза заставляют любить. Слепо вырабатывая привычку каждый день улыбаться трахающему её Джексону.       Стервозный характер — хотеть.       Хотеть безбожно.       В клинике, где умирает отец. Где вывозят через чёрный вход конвой людского мяса. Только от одного движения её руки, что скользнуло по колену в примирительном жесте.