Исход

      Замкнутое тёмное пространство, за стеной — уголок верующих. Морщинистая бабулька шепчет молитву двум потрескавшимся иконкам, шевеля огонёк единственной горевшей свечки.       Катетеры впиваются в голые женские ягодицы в одной из коморок больницы, сбивая пиль со святых ликов по ту сторону стены. Теснота вынуждает взыграть воображение. Там молебный островок, там приёмное отделение, выше — во всю пыхтит набор для реанимации.       Стайлз больше не сидит рядышком с бабулей и не шевелит губами, на свой лад взывая к небесам.       Вера подъебала.       Это стало понятно по сосредоточенному лицо доктора, что, сведя брови, въедается взглядом в грудную клетку пациента, в две точки, куда жилистые руки прикладывают утюги дефибриллятора. Стало ясно, когда Стайлз видел — тело отца, как тряпичная кукла вздрагивает над койкой с кислородной подушкой у рта. Доли секунды растягиваются в тонкую шёлковую нить, над которой зависла рука со стальными ножницами в объеденных червями пальцах. Ждут. Выжидают. Предвкушают сладенькую душонку в своих владеньях, стряхивая слюни с жадного рыла.       Мразь хрипит: «Ты проиграл, сучара».       На шее ещё горит след от натянутого воротника рубашки. Стайлза за шиворот волокли из палаты под родной голос: «доктор Харисон, пройдите в палату 35, доктор Харисон».       Когда он был усажен, на чёрный кожаный стул в клоаке живых и дышащих, кудрявой стервой, пытавшей что-то втолковать ему, Стайлз замер. Хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.       Почему так мало кислорода?       Рядом с бедром железный ободок, закругленным углом переходящий в ножку.       Когда это было, неделя, месяц, год назад?       Он смотрел на рыдающую женщину на этом самом стуле.       Глаза с ужасом обращаются к коридору, из которого к нему должен выйти врач. С выученной на курсах психологии фразой: «Мне очень жаль».       Вот-вот. И если это случится, то…       … то просто всё. Конец. Господибоже конец.       Его это нахрен уничтожит. Раздавит. Размажет ровным слоем по грязному от разводов кафелю, и гнилая тварь сожрет его, как бутерброд на завтрак.       Вера подъебала. Он уже не молится.       И там, среди чёрно-белого, одним ярким пятном — Мартин. Застывшая при шаге. С недоумением в тонкой складке на лбу.       — Стайлз, что случилось?       Его маленький кусочек смерти теперь лихорадочными движениями расстегивает пуговицы на блузке.       — Стайлз, это неправильно.       Может, она из жалости, может, отказывать пацану, что вот-вот потеряет отца, не комильфо. Может, заглаживает вину.       Стайлз не уверен, что когда умирает опора — это правильно.       Стайлз не уверен, что разхерачивать телефон об стену, когда ему звонят только с одной целью: сообщить о смерти, не найдя его в приёмной — это правильно.       Но ему нужно дышать. Здесь, в спертом воздухе кислорода больше, чем в синей ризиновой подушке у губ трупа.       Во влажном взгляде зелёных глаз жизни больше, чем в палате 35.       Они не снимали одежду. Синяя рифлёная юбка задрана выше пупка, спущенные трусы ограничивают движения лодыжек. Стайлз со сжатой в кулаке копной рыжых волос удерживает Лидию лицом у стены. Другой рукой стягивает с себя штаны.       Он не её Джексон, напыщенный, слащавый красавец. Слащавей её, поэтому и любимый.       Она — его детская мечта, предвещавшая смерть дорогого человека. Предвещавшая, поэтому и оттраханная.       Она держится за металлическую полку шкафчика с медицинскими инструментами в стерильных упаковках. Стайлз забывает обо всем, когда проникает в тугое, влажное тепло. Воздух царапает бронхи изнутри. Выходит хрипом в пахнущие сиренью волосы.       Шкафчик ритмично стучит о стену, сбивая молитву морщинистой старушки.       Стайлз ебёт свой маленький кусочек смерти.       Лидия пытается дышать без стонов, заводит руку назад, касается пальцами влажных волос на его затылке, тянет к себе.       Он следует. Прикладывается губами к пульсирующей жилке на шее. Посасывает белую кожу.       Если бы не всё, что случилось за этот год, месяц, неделю. Это был его рай. Тот, что запоминается навсегда.       Она такая…       Стайлз жмурит глаза у неё под скулой. Джижется, движется, движется.       Рифлёная юбка сползает с изогнутой спины и лезет между телами, он рывком тянет её обратно к лопаткам. Мартин часто дышит раскрытими губами. Старается беззвучно, зато сбоку гремит шкаф. Валятся упаковки.       Чем быстрее, тем сильнее ногти врезаются ему в кожу над первыми тремя шейными позвонками.       У кадыка горит красный след, как от затянутой петли.       Лучше бы его подвесили.       Зубы сводит. Стайлз выжимает мощные толчки из последних сил. А Мартин неожиданно отпихивает его от себя. Он делает пару шагов назад.       Может, пацану, что теряет отца, отсосала бы и пуританка.       Может, не пустить в ход всё, на что способна женщина это дурной тон.       Но края юбки мнутся под коленями, а Мартин обхватыет его член губами.       И тут его сносит. Сносит психанувший метеорит вместе с засранной планетой. Почти судорожные руки обхватывают рыжую макушку и пытаются отстранить. Он же, блять, сейчас кончит.       Она не позволяет.       У Мартин горят щёки. Розовый язычок слизывает мутную каплю с губ. Это слишком красиво.       Лучше бы он дрыгал ногами в полуметре над землёй.       Стайлз без сил упирается вспотевшей спиной о стену.       Мартин с шуршанием встает с пола. Поправляет трусики и юбку. Он следит за ней мутными глазами, лениво застегивая ширинку.       Они выходят из коморки, идут мимо старушки, что взирает на них расширенными глазами. Чуть дальше, через арочный прем, видно, как мечется Скотт с разбитым телефоном в руках. Ходит из угла в угол по приемному отделению.       Стайлз говорит дряхлому созданию:       — Зря молитесь, бабуль. Вера всё равно подъебёт.       Спокойной выходит к Скотту, наконец заметившему его, спешащему навстречу. МакКолл говорит место врача и в каждой черточке лица — сожаление:       — Мне очень жаль, Стайлз, твой отец…       Слева Мартин испуганно зажимает рот рукой. Скотт перед ним, разбит. Подавленно подбирает слова.       Стайлз уже знает исход. Он кладёт руку на дружеское плечо и крепко сжимает, тем самым давая понять: «Ты хороший друг, Макколл».       Но ты нихрена не сын шерифа. Не чёртов шпион.       Скоро. Совсем скоро Лидия опять появится у него в комнате.       А ему пора, дома, под сотней коробок из-под обуви, его ждёт отцовский Глок.