Серп и молот

Недавно был задержан Амаяк Акопян. У него было изъято 2 грамма сим-салябим и коробок ахалай-махалай

Брагинский догадывался в глубине души, что когда-нибудь ему аукнется его разгульная жизнь. И Байльшмидт это говорил не раз. Кстати, удивительно, но ирония судьбы была такова, что у Гилберта моральные качества были выше, нежели у Ивана. Воплощения стран не болели. Не имели детей от обычных людей. Поэтому им можно было хоть все бордели своей территории обойти безо всяких последствий в виде детей или сифилиса. Россия, кстати, даже бы задумался, если бы его спросили, что хуже. Хотя, он даже не подозревал, что вскоре назовёт худшее. И это будет не сифилис. *** - Ребёнок? – Байльшмидт только зашел в квартиру с тяжелого рабочего дня, как наткнулся взглядом на Брагинского, что сидел в тяжелых думах на диване, а рядом с ним в люльке лежал младенец. – Ты где его спёр, педофил несчастный? - Пошёл в зад, Гил, - не поднимая головы, ответил Брагинский. – Это мой ребёнок. - Плохая отмазка. Не верю, что в тебе вдруг проснулись совесть и отцовский инстинкт, чтобы ты вдруг усыновил ребёнка. - Ты не понял. Это МОЙ ребёнок. *** - В-в каком смысле? – чуть заикаясь, спросил Гилберт, когда немного пришел в себя. - В самом, что ни на есть, прямом, - Россия откинулся на диван, смотря на спящего в люльке ребёнка. - И как он у тебя появился? - Не поверишь, нашёл на пороге квартиры, когда пришел. Я не такая моральная сволочь, как ты думаешь, - прервал Иван Гилберта, видя, что тот открыл уже рот в удивлении. – Там вот письмо было. - И давно ты его нашел? - Где-то около часа назад. - И он всё спит? Он живой хоть? – Гилберт посмотрел на ребёнка, которому было на вид всего-то около года. – Дай сюда письмо. *** - И ты веришь тому, что тут написано? – Байльшмидт стоял перед Иваном, тряся несчастным листом бумаги. - Не ори, ребенок проснется, - шикнул Россия. – И вообще, не ты ли из нас мать Тереза? Если бы его мамаша хотела бы отправить его в дет.дом, она бы подкинула его туда. - Да, а так она подкинула его нам. Именно нам! В этом доме, заметь, около трех сотен квартир! – негодовал Гилберт. - Вот, значит, что он связан со мной. К тому же, если ты заметил, она явно называет меня в письме «Россия». - А я тебе говорил, думать надо, с кем трахаться. Вот и напоролся на невесть какую бабу, что внезапно тебе новую страну сделала. Кто она хоть? – Байльшмидт сел рядом с малышом, всматриваясь в его безмятежное спящее личико. - Понятия не имею, в Крыму отдыхал два года назад, познакомился. - А, помню. Ты рассказывал. Та рыжая, брюнетка или блондинка? У тебя была тогда весёлая неделя, знаешь ли. - Рыжая, вроде. Татьяна. - Даже имя вспомнил, вау. Зеленоглазая рыжеволосая девушка, которая знает, что ты Россия. И она тебе принесла ребёнка на воспитание. Круто, Брагинский, круто. Скоро заделаешься многодетным папашей. - Не ворчи, ворчукча, - огрызнулся Брагинский. И тут проснулся ребёнок, который, очутившись в незнакомой обстановке в обществе двух странных мужиков, начал плакать. *** - Эй, папаша, ты за детьми ухаживать умеешь? – спросил Байльшмидт, смотря то на ребёнка, то на Россию. – Кстати, а у него глаза такие же фиолетовые, как у тебя. - Да ладно, - не поверил Иван, поэтому взял люльку к себе на колени, всматриваясь в глаза ребёнка, который стал плакать ещё сильнее. – Действительно, слушай. - Он не игрушка. И вообще, ты его пугаешь, - Гилберт отобрал люльку. – Кто это тут такой маленький, утютю. Как его зовут-то хоть? - Николаем. Татьяна назвала его так. Там на обороте конверта написано. Будет Николай Тесла, - уверенно произнес Иван, давая сыну имя. - Почему Тесла? – недоуменно покосился на друга Гилберт. - Потому что Никола. Был бы Виктором, стал бы Гюго, - пожал плечами Россия, словно бы объяснял простую истину. Байльшмидту было трудно понять мышление Ивана. *** - Открытый по-прежнему вопрос на повестке дня, ты умеешь за детьми ухаживать? – спросил Гилберт, покачивая люльку. Николай вроде бы приутих. - Ну, он, наверное, есть хочет, - неуверенно начал Россия. – Я вообще никогда с детьми не возился, я их не люблю. - Но в детдом ты его не сдашь, потому что он страна. И мы пока не знаем, какая. И вряд ли узнаем. Кто его мать, блин? И вообще, твой ребёнок, я нянькой не нанимался, я работаю. И ты работаешь. Что делать? Ответственность-то какая! Кто бы ни была его мать, она явно дура, что отдала своего сына такому балбесу как ты! Хотя, с другой стороны правильно, может, хоть он тебя уму-разуму научит, да и образумит такого раздолбая... - Помолчи, - прервал Брагинский монолог разошедшегося Байльшмидта. – Не умею я с детьми обращаться. И я понимаю, что надо что-то придумать. - Ну, думай, папашка, твой ребёнок-то. Тут Никола вновь заплакал, а Гилберт стал качать его на руках усерднее, при этом что-то напевая. - О, вот, у тебя же есть опыт общения с детьми! Германию ты как-то воспитал! - Я сделаю вид, что намёка не понял, - и Байльшмидт ловко вручил России люльку с ребёнком, а сам резко направился к выходу. – Я в магазин, адьё. *** - Кинул нас этот кидальник, - Брагинский пожаловался сыну, который только больше стал плакать. – Ну, не рыдай. Не рыдай, кому говорю! Тихо!!! – крикнул Россия. Ребенок в страхе замолчал. А после стал рыдать ещё громче. - Вот засада же. Ну и на кой мне тебе такого подогнали? И ведь не сбагришь никому, нельзя, - вспоминая, что Гилберт укачивал люльку не спеша, Иван стал делать то же самое. И постепенно Коля успокоился, просто смотря своими огромными фиолетовыми глазками на отца. - И не смотри на меня так. Я тебя Гилберту отдам, этому вампиру красноглазому. Вот, он будет заниматься твоим воспитанием. Мне просто некуда больше тебя деть. Никто больше и не возьмёт, - Иван не заметил, как переключился на размышления вслух. Это действовало на мальчика, как колыбельная. И Ваня даже не заметил, как Николай уснул на его руках. Осталось только подождать Гилберта, который бы действительно как-нибудь помог. Отец. Это слово не выходило у Брагинского из головы. Оно просто не укладывалось. Да лучше бы сифилисом заболел, ей богу!