Вересковая пустошь

В этом месте не было времени. Дни сменялись ночами, ночи — днями; малюсенькое окошечко где-то под потолком всегда пропускало только тускло-серый свет, а промозглый холод пробирал до костей. Холодно было всегда — не важно, как далеко находились дементоры. Это место, сами каменные стены пропитались холодом и безысходностью. Этажом ниже, за несколько камер от него самого, сидел Блэк. Матерился, смеялся и требовал его освободить. Иногда из его камеры, (точно из его, Северус не мог ошибиться), доносился вой и рычание. Впрочем, кричал не только он. Барти Крауч не выдержал давления и, кажется, уже успел сойти с ума, поэтому просто кричал. Белатрисса обещала всем страшные муки, когда Тёмный Лорд вернётся. Но та уже давно ненормальная. В полутьме постоянно хотелось спать, — но получалось урывками — а ещё есть. Все силы уходили, чтобы сохранить рассудок и не дать пальцам окончательно закоченеть. Это было самым главным: разум и пальцы, пальцы и разум. Северус знал, что, если когда-нибудь ему доведётся покинуть это мрачное место, и то, и другое пригодится ему в первую очередь. Он повторял глухим шёпотом рецепты зелий, таблицы соответствия ингредиентов, свойства котлов, магические формулы для усиления зелий - всё, что только мог вспомнить. Это помогало. И помогало в первую очередь от самоуничтожения. Азкабан — страшное место. Дементоры, тёмные каморки-камеры, холод, полное одиночество, крики заключённых и стойкое понимание, что, если ты попал сюда — выхода может не быть. Однако самым страшным Северус считал время. В Азкабане у заключённых появлялось огромное количество времени, которое не на что было потратить, кроме как на мысли. На мысли, на воспоминания, на жалость к себе и на ненависть. Именно поэтому столь многие сходили с ума — они не выдерживали пыток собственного обречённого сознания, на которое вдобавок давили дементоры. И Северус боялся, что, перестав упражняться в окклюменции, перестав согревать пальцы и до оскомины повторять составы зелий, он просто утонет в бескрайнем чувстве вины. Чувстве вины перед Лили. Осознании, что именно он оборвал её жизнь, что именно он подписал её приговор. Этими самыми замёрзшими пальцами, которыми когда-то касался её. Тонкими губами, которыми мечтал однажды поцеловать. Он мучился тем знанием, что не смог – и, скорее всего, уже не сможет — сдержать клятву, данную ей: хранить её и её ребёнка, как бы не повернулась их жизнь. Его жизнь, как оказалось, была ошибкой. Всё, что он считал важным, оказалось низким и мерзким. Все его идеалы и с таким трудом найденный смысл вдруг рухнули и растворились, будто ничего и не было… Его на этом свете держала только эта старая клятва, о которой сама Лили, наверное, давным-давно забыла. Он не смог сохранить её, но должен выжить, чтобы защищать её сына. Избранный… Северус держал пари, что так легко это всё не закончится. Сын проклятого Джеймса и обожаемой Лили. Он ведь не думал… он не знал, что всё так обернётся! Если он сгниёт в этой каморке, это будет достаточным наказанием, если уж он не сможет сдержать слово. Время тянулось мучительно. Нельзя было точно уловить его ход и сказать, сколько дней прошло. Северусу казалось — вечность. Когда отряд мракоборцев забрал его из Хогвартса, Дамблдор пообещал вытащить его как можно скорее. Но как долго будет продолжаться это «скорее»? И сколько всё-таки времени прошло с тех пор, как его забрали? Северус откинулся на стену, отчаянно желая заткнуть уши и не слышать воплей Беллатрисы. Кажется, её уже судили. И осудили на пожизненное. Впрочем, неудивительно… Сам он не знал, что его ждёт дальше. Возможно, про него просто забудут и тогда, однажды, он просто убьёт себя. В Азкабане, как ни странно, было очень много возможностей прикончить себя. Северус даже удивлялся, что этим не пользовались. Наверное, дементоры убивали всякое желание двигаться, а может, только ему пришло это в голову, или же он ещё слишком «в своём уме». Северус молил ещё об одном шансе, но понимал, что не заслуживал его. В его жизни их было предостаточно, шансов, и ни одним он не воспользовался. Время в Азкабане застывало… Но однажды всё изменилось. Северус не сразу понял, почему лязг ключей раздаётся так близко, а, когда повернул голову к решётке камеры, дверь распахнулась. — Северус Тобиас Снейп, — раздался из темноты сухой усталый голос. Незнакомый. — На выход. Северус неловко поднялся на ноги, держась онемевшими пальцами за стену. Кажется, ему дали ещё один шанс. — Какое… какое сегодня число? — прошептал он, закашлявшись. Руки заковали в громоздкие наручники, но он всё равно бы не смог ничего сделать. Он был обессилен и почти раздавлен. Один из сопровождавших его магов окинул его внимательным взглядом и отвернулся. — Двадцать шестое декабря. Двадцать шестое декабря… Удивительно. Прошло чуть меньше двух месяцев. Северус позволил вздоху облегчения сорваться с губ. В окна кабинета коменданта хлестал ливень. Пылал ярким пламенем камин, из щелей в окнах просачивался ледяной ветер. В огонь упала горсть летучего пороха, и он полыхнул зелёным. — Министерство магии! Тёплый вихрь закружил его, согревая и возвращая силы, а с ними и надежду. Долгие часы слушания. Крики в защиту и обвинение. Споры и допросы. Он придерживался наспех рассказанной Дамблдором почти перед самым арестом легенды. Всё возрастающее отчаяние и тихий шёпот, наверняка кем-то услышанный: «Прости, Лили». Застенки Отдела тайн, тёмная каморка без окон, но зато с факелами. И без дементоров. Снова часы допросов и криков, сыворотка правды. Северус, усмехаясь, пьёт её и, не моргнув и глазом, повторяет всю придуманную Дамблдором легенду. И, наконец, спустя, кажется, ещё одну вечность: — Северус Тобиас Снейп признаётся невиновным в пособничестве Тому-кого-нельзя-называть! Ему возвращают палочку, он сухо кивает, подписывая копии судебного решения, плотнее натягивает грязную мантию и гордо откидывает с лица отросшие чёрные волосы. Теперь — свободен. Его разум кристально чист, острее, кажется, чем был. Его пальцы, пусть замерзшие и болезненно худые, всё такие же ловкие. «Талант не пропьёшь», — думает Северус, заходя в кабинку телефонной будки на выходе из Министерства. Теперь — свободен.