Ничто не вечно под луной

      Эта осень выдалась на удивление тёплой и сухой. Начало ноября радовало своими солнечными днями. Прошёл ровно год со смерти моего лучшего друга. Целый год длинной тяжёлой реабилитации. Сердце ещё побаливало от остаточного явления болезни под названием тоска. Но сейчас, прохаживаясь вдоль аккуратных рядов разнообразных надгробий, на душе было абсолютно спокойно. Армин тогда правильно сказал: время решает всё. Оно помогло мне справиться с ужасной потерей, хоть и не полностью, но вылечило мои израненные душу и сердце.       Я смог продолжить жить, смог выполнить своё обещание, данное Армину. И пусть моя жизнь и совсем не та, что прежде, она ничуть не хуже. Она просто стала другой; просто я, наконец, понял её цену.       Я остановился у одного и старых надгробий и положил возле него букет пышных пионов. Пионы — символ веселья. Да, этот человек в моей памяти навсегда останется пионом.       — Здравствуй. Прости, что не приходил к тебе так долго, — я глубоко вздохнул. Время лечит, но не все раны можно излечить. — Многое произошло за последний год, и... не всё из этого было хорошим. Но знаешь, теперь я чувствую, что жизнь, наконец, налаживается. Представляешь, Микаса ребёнка ждёт. Я так удивился сначала, да и Жан на роль папаши как-то смутно подходит. Но я рад за неё. Думаю, и ты тоже. Ведь сбылась твоя мечта — скоро бабушкой станешь, да, мам? — На глазах выступили слёзы, и я поспешно смахнул их. Присев на корточки, я аккуратно провёл ладонью по серому камню с выгравированным на нём именем «Карла Йегер», счищая налипшие листья и пыль.       С момента смерти матери отец ни разу не дал о себе знать. Он не навещал нас с сестрой в приюте, не связывался с нами после того, как мы стали жить самостоятельно. Я не знал, где он сейчас, жив ли он ещё и вспоминает ли о своей умершей жене, которая любила его больше жизни, и своих детях, которые некогда так гордились им. Но сейчас я осознал, что воспоминания об отце уже не вызывают у меня гнева, лишь жалость.       Я поднялся и устремил свой взор на холм, где одиноко возвышался вековой дуб. Сердце наполнилось тоской. Но она не давила, не тянула вниз, наоборот — дарила лёгкость и некое успокоение.       — Мне пора, он ждёт.       Я ещё раз кинул взгляд на могилу матери и стал взбираться на холм. Армина похоронили на том же кладбище, что и маму, на соседних участках. И теперь поездка на кладбище занимала чуть больше времени.       Я подошёл к могиле друга и с удивлением обнаружил там два свежих букета. Прекрасные белые розы — скорее всего от Саши. За недолгое знакомство она успела сильно привязаться к Армину. Как-то она позвонила мне и, задыхаясь от радости, сообщила, что её повысили. Похоже, и у неё жизнь начала налаживаться. Второй букет состоял из белоснежных лилий. Не много ума надо, чтобы понять, от кого они. Эти лилии — послание от той, которая когда-то была необходима мне, как воздух. От той, воспоминания о которой ещё теплятся в моей душе и которая никак не могла уйти из мыслей и сердца. Саша рассказала, что Криста вместе с Имир уволилась из компании и по слухам даже уехала из города. Но, видимо, воспоминания и её прочно привязали к Марии. Полюбить можно с первого взгляда, разлюбить — никогда.       Я положил букет к остальным цветам и выдохнул белое облачко пара — начинало холодать. Астры — цветы воспоминаний. Люди уходят, но воспоминания о них навсегда остаются с нами.       — Привет, Армин. Ну что, кажется, я выполнил своё обещание.       Резкий порыв ветра ударил в лицо, и я зажмурился, спасаясь от пыли. Тут совсем рядом чирикнула птичка, и я открыл глаза. На надгробии друга сидел воробей и, вертя своей маленькой коричневой головкой, внимательно смотрел на меня.       — Вот, значит, как, — я слегка улыбнулся.       Воробей чирикнул ещё раз и, расправив свои крылышки, взмыл вверх, уносясь в бескрайнюю синеву неба.       В кармане завибрировал телефон, и я от неожиданности чуть не подпрыгнул. Как всегда вовремя. Я достал мобильник и посмотрел на экран — звонил Жан. После того, как Жан спас меня, мы с ним немного сблизились. Я был безмерно благодарен Кирштайну, но что-то не давало мне сказать об этом зятю. Да он никогда и не просил его благодарить. По крайней мере, теперь мы не грызлись друг с другом по поводу и без. Но сейчас мне было крайне неприятно, что на годовщину смерти Армина Жан не нашёл немного времени, чтобы съездить к нему на могилу.       — Сегодня, между прочим, годовщина смерти Армина, — выпалил я, не здороваясь. — Мог бы и приехать...       — Микаса рожает, — задыхаясь от волнения, ответили на том конце.       Я опешил. Стоял с разинутым ртом и не знал, что ответить.       — Как рожает? Это точно? — уточнил я.       — Нет, блин, с погрешностью, — раздражённо прошипел Жан.       — Но ведь ещё рано.       — Ты это ребёнку скажи. Быстро приезжай в больницу. О, святые макароны, дайте мне сил!       Жан сбросил вызов. Я стоял, не веря своим ушам. Волна счастья быстро захлестнула меня.       — Ты это слышал, Армин?! — прокричал я. — Я стану дядей!       Я попрощался с другом и со всех ног кинулся к сестре.       Найти Жана не составило труда. Он быстрыми шагами отмерял стену и нервно покусывал нижнюю губу. Казалось, он вообще не видел ничего вокруг. Но стоило мне только окликнуть его, как он резко вскинул голову и впился в меня безумным взглядом карих глаз.       — Эрен, они не пускают меня к ней, — голос Кирштайна дрожал от волнения. — А если что-то пойдёт не так, что если малыш родится больным?       — Всё будет отлично, Жан, — успокоил я его. — С чего вдруг такие страшные мысли?       — У меня внутри всё переворачивается. Я так не волновался, даже когда операцию на практике делал. Но почему так долго?       Жан повертел головой в надежде найти врача и снова принял отмерять шагами коридор. Кирштайн всегда казался мне сильным и властным молодым человеком, готовым с храбрость принять все тяготы. Но сейчас в этом мечущемся по коридору человеке не было ни капли храбрости и вздорности, присущей ему.       Прошло несколько мучительных часов, прежде чем к нам вышел врач и сообщил радостную новость. Вопреки моим ожиданиям Жан слегка задержался перед палатой жены, а затем зачем-то постучал и неуверенно ступил внутрь. Микаса полулежала в постели. Выглядела она очень измученной и уставшей, но в глазах читалась радость и нежность. В руках она держала маленький свёрточек. Жан моментально преобразился: приосанился, грудь вперёд выпучил — весь от гордости раздулся.       — Мой сынишка, — гордо провозгласил Жан, склоняясь над новорожденным.       Глядя на эту счастливую семью, сердце наполнилось теплотой. Я был рад видеть счастье в глазах своих близких, нежность, которой они окружили своё дитя. И в то же время непонятная грусть затопила душу. Я вспомнил о Кристе, с которой хотел связать свою жизнь. Кто знает, может, если бы всё было иначе, мы тоже смогли бы построить семью.       Мягкий голос Микасы вывел из грустных раздумий:       — Эрен, не хочешь его подержать?       Я испуганно посмотрел на сестру и перевёл взгляд на Жана. Несколько томительных секунд он недоверчиво смотрел на меня, а потом неуверенно кивнул. Я аккуратно взял в руки ребёнка. В нём была сосредоточена вся любовь и нежность его родителей.       — Ты уже выбрала для него имя? — поинтересовался я у сестры.       — Выбрала, — ответила она, и я прочитал в её глазах непоколебимую решительность.       — Ты уверена? — переспросил Жан, на что Микаса отозвалась твёрдым «Да».       Я непонимающе переводил взгляд то на Микасу, то на Жана.       — Эрен, — гордо отозвалась сестра, — позволь представить твоего племянника – Армина.       У меня чуть ноги не подкосились. Жан испуганно кинулся ко мне, но, дав знак «Всё в порядке, я держу», я покрепче перехватил малыша.       Я смотрел на маленькое розовое сморщенное личико и думал о том, как много у него ещё впереди, сколько удивительных открытий он сможет сделать. Этого мальчика ждало множество тяжёлых испытаний, которые ему предстояло пройти. И очень хотелось верить, что и в его жизни появится такой человек, который всегда будет для него поддержкой и никогда его не предаст и не покинет. — Добро пожаловать, Армин…

«…Ничто не вечно под луной. Но жизнь Бессмертна эстафетой поколений. Коль этим даром, друг мой, дорожишь, Оставь свой след, отбросив яд сомнений». Уильям Шекспир, Сонет 11*.