Ничто не вечно под луной

      Говорят, существует пять стадий принятия смерти*. Пять шагов на пути принятия неизбежного.       Стадия первая: Отрицание.       Армина похоронили на следующий день. На панихиде было всего четверо – я с Микасой и Жаном да Саша. О смерти Армина Браус узнала, когда я пришёл вернуть ей одолженные деньги, те, что должны были спасти моего друга. Девушка ничего не сказала, она лишь молча приняла купюры и крепко обняла меня, долго не отпуская из своих объятий.       Почти всю сумму, что у меня была, я потратил на гроб и ритуальные услуги, часть денег я вернул Микасе, остатком расплатился с больницей за лечение.       Стоя на холме старого городского кладбища, я вдыхал морозный воздух и невидящим взглядом смотрел на свежую могилу. Много раз я пытался ответить на один единственный вопрос, застрявший в моём мозгу. Почему я здесь? Я разглядывал серое каменное надгробье, вырезанные красивым шрифтом буквы знакомого имени и ряд цифр. Никто не пролил ни слезинки. Оно и понятно – кто будет плакать над могилой незнакомца. Я покосился на стоящих поодаль близких. Жан что-то в полголоса говорил Микасе, с беспокойством смотрящей на меня; Саша ковыряла носком чёрной туфельки землю и нервно теребила в руках носовой платок. Я вновь перевёл взгляд на надгробье. Армин Арлерт... Так звали моего друга.       На плечо легла женская рука.       — Пойдём, Эрен, — с грустью сказала сестра.       Я последний раз кинул взгляд на могилу и подруку с Микасой пошёл к выходу из кладбища. Мы спустились с холма и прошли по каменной дороге вдоль больших склепов, обогнули церковь с высоким шпилем и вышли на дорогу, ведущую прямиком на парковку.       — А она что тут забыла? — прошипела Микаса.       У высоких кованых ворот с позолотой стояла Криста. Облегающая юбка, подчёркивающая изящный изгиб бёдер, приталенное пальто, чёрные перчатки на маленьких аккуратных ручках – она как всегда прекрасна. Красная помада на губах в сочетании с молочной кожей казалась гроздьями спелой рябины на снегу. Ничего не меняется в этом грёбаном мире.       — Мы подождём тебя в машине, — сестра ласково провела по моей щеке ладонью и, презрительно глянув на Кристу, направилась с Жаном и Сашей к автомобилю.       Мы стояли с Ренц напротив друг друга в полном молчании. Её голубые глаза смотрели на меня с нежностью и теплотой. Для неё всё осталось как есть. Она по-прежнему играла свою роль.       — Здравствуй, Эрен, — тихо сказала Криста.       Сердце сжалось в груди. Я так любил, когда она ласково звала меня по имени. Когда после этого, её тёплые губы целовали мой висок, когда её руки обнимали меня. Я так любил… Люблю.       — Здравствуй, Криста, — твёрдо отозвался я.       — Хистория. Моё имя Хистория.       — Роза пахнет розой, Криста, — упорно зову её «Криста», — хоть розой назови её, хоть нет.       — Но я не роза, Эрен.       — Ты права, — выдохнул я, — ты больше похожа на лилию.       В то же мгновение девушка сократила расстояние и быстро прильнула ко мне, крепко обхватив руками. Она дрожала и была похожа на испуганного ребёнка.       — Прости меня, — проговорила Ренц всхлипывая, — прошу, умоляю тебя, прости! Я была дурой! Лгала тебе, обманывала, пользовалась тобой. Я причинила тебе столько боли, но я прошу тебя, извини! — Её голос срывался, она всхлипывала, останавливалась на секунду и снова продолжала говорить. А меня внутри будто четвертовали, вонзали нож в сердце, с неистовой яростью нанося новые раны. — Я всю жизнь играла, с самого детства и так вошла в роль, что даже не заметила, как чувства Кристы стали чувствами Хистории. Я даже не поняла, что настоящая я давно играет вместо Кристы. И всё из-за тебя… Если бы ты не появился в моей жизни, Хистория никогда бы не познала любви. Я люблю тебя, Эрен, — слышишь? — люблю тебя!       Руки слегка дрогнули. Я взялся за плечи Крситы и аккуратно отстранил её. По щекам Ренц текли крупные слёзы, голубые глаза покраснели, и я впервые увидел в них сожаление.       — Извини, но сейчас я хочу побыть один. — Я опустил руки и на ослабевших ногах побрёл на парковку.       — Эрен! — отчаянный крик и громкий плач нарушили кладбищенскую тишину.       Я сжал пальто на груди и до крови прокусил нижнюю губу. Слёзы больно жгли глаза.       Четвёртого ноября состоялись похороны. В тот день я похоронил себя.       Стадия вторая: Гнев.       Осознание того, что Армина больше нет, пришло не сразу. Постепенно, изо дня в день я начинал понимать, что я потерял ещё одного дорого человека, ещё одну ниточку, связывающую меня с этим миром. Я медленно впадал в безумие охватившего меня горя. И роковым для меня стал вечер морозного вторника. В тот день я начал пить. Алкоголь был для меня не просто средством снятия напряжения или уходом от реальности на какое-то время. Бутылка виски служила мне единственным средством существования. Как солнце для растений, как кислород для всех живых. Живых... Да, я всё ещё был живым, я всё ещё был...       Каждое моё утро начиналось с глотка «скотча», и им же заканчивался вечер. Ох нет, извините меня, я солгал. Как же некрасиво с моей стороны. Каждое моё утро начиналось в поход в туалет, точнее с ползанья. За день я так напивался, что с утра мой бедный организм объявлял мне бойкот и избавлялся от всей той дряни, которой я его пичкал. Это было истинным наказанием: меня рвало долго, до болезненных спазмов, до желчи, казалось, что органы вот-вот извергнутся наружу, оставив внутри один вымоченный в спирте скелет. Но стоило мне только прийти в себя, и я снова брался за бутылку.       Знаете, чем страшны пьяные люди? Никогда не знаешь, чего от них ожидать. По этой же причине я боялся себя. Бывали дни, когда я просыпался и не узнавал свою квартиру — битые зеркала и посуда, раскуроченная мебель и куча пустых бутылок спиртного. Тогда я забивался в какой-нибудь угол, трясясь от страха и очередной ломки, и, судорожно стирая запёкшуюся кровь с костяшек, напрягал остатки мозга и пытался вспомнить хоть что-то из предыдущего дня. Вот я включаю музыку на всю и начинаю, как припадочный, дёргаться под неё, а вот я наталкиваюсь на нашу совместную фотографию с Кристой, и всё веселье куда-то испаряется, а лютый гнев тут как тут. И уже не важно, что попадается мне под руку, оно непременно будет сломано.       Помню, как-то ко мне приехала сестра с мужем. Ту встречу я запомнил хорошо, она многому меня научила.       Я снова был не в себе, обнявшись с очередной бутылкой, вновь уходил от реальности. Отчётливо помню взгляды родных: Жан смотрел с отвращением и злобой, на людей так не смотрят, нет, да и я тогда не был человеком; Микаса — с беспокойством и горечью. Я причинял сестре боль, внутреннюю, такую, что не уймёшь никакими анальгетиками. Тогда во мне ещё оставалась капля рассудка, но она просто напросто терялась в океане пьяного сумасшествия.       — О-о-о, гляньте, кто приехал, — радостно проголосил я, еле ворочая языком. — Какими судьбами?       — Эрен, неужели ты опять? — с тревогой сказала Микаса и попыталась забрать у меня бутылку.       — Ничего я не «опять», — осклабился я и отдёрнул руку. — Чего тебе надо? И зачем этого с собой притащила? — я кивнул головой в сторону заметно напрягшегося Жана и вновь перевёл взгляд на сестру.       Только тогда я заметил у неё глубокий, относительно недавний порез под правым глазом. Ярость в мгновение ока застелила мне глаза. Я аккуратно провёл пальцем по ранке.       — Откуда у тебя этот порез? Эта сволочь сделала с тобой? — рявкнул я на Жана.       Тут уж Кирштайн не выдержал. Он легко оттолкнул Микасу, взял меня за футболку и, без всякого труда подняв меня на ноги, впечатал в стену. Сильная боль прошла от головы по всему позвоночнику, затухая где-то ниже поясницы. Налитые кровью карие глаза зятя смотрели в упор. Я ощетинился, готовясь принять вызов.       — Да как ты смеешь, мразь! — прошипел Жан. Микаса попыталась утихомирить мужа, но того уже было не остановить. — Как у тебя только язык поворачивается, сукин ты сын! Забыл уже, что ты устроил в наш прошлый приезд? Память подводит? Да? Так я напомню, как ты в очередном пьяном угаре в Микасу бутылку швырнул. Хорошо, что ты косоглазием страдаешь, и её только осколком задело. Ты мою жену чуть без глаза не оставил, выродок!       Разум моментально вернулся ко мне. Я взглянул на сестру. Она крепко сжимала руку Жана, пытаясь оттащить мужа от меня.       — Это правда? — дрожащим голосом поинтересовался я у неё.       Микаса не ответила, лишь понурила голову, стараясь не пересекаться со мной взглядом. Кирштайн наконец отпустил меня, и я осел на пол. Осознание содеянного прочно отложилось у меня в голове — я причинил вред сестре, единственному дорогу человеку, который не покинул меня.       — Идём, Микаса. Пусть твой братец и дальше здесь гниёт, — бросил Жан и направился к выходу.       Сестра с секунду постояла, а затем, не сказав ни слова, последовала за мужем. Хлопнула входная дверь, и я вновь остался один.       В тот же день я вылил всё спиртное в раковину и закрылся в квартире, занавесив окна плотными шторами, чтобы никто не смог больше увидеть, в какого монстра я превратился.       Стадия третья: Торг.       Я иногда думал: а был ли вообще хоть какой-нибудь шанс, что Армин выживет? Я уже и не помню, сколько раз я подбрасывал монетку. Вот выпадет реверс, значит, Армин должен был остаться жить. Но сколько бы я ни пытался, монетка всегда выпадала на «смерть». Множество раз просил невидимое существо, то самое, кого верующие называют Богом, вернуть мне дорогих людей. Вернуть маму, которую так жестоко вырвали из моей жизни, лучшего друга, который повторил судьбу матери. Я готов был отдать всё что угодно, заплатить любую цену, лишь бы мне вернули тех, без кого внутри стало так омерзительно свободно. Но их жизни не продавались.       Стадия четвёртая: Депрессия.       Почти всё время я проводил в постели. Лёжа в темноте, поскольку шторы практически не пропускали солнечный свет, я трясся от холода, кутаясь в шерстяное одеяло, и никак не мог согреться. Оно и правильно — пустота не может согревать. Внутри меня образовалась чёрная дыра, поглощающая все чувства и эмоции. Она не оставляла мне ничего.       Я потерял счёт времени, не отличал дня от ночи, да это было уже и не так важно. Практически всё время я спал. Повиновался лишь своим естественным потребностям, которые и так уже перестали о себе часто напоминать. Питался тем, что находил в холодильнике, когда тот опустел, стал заказывать еду на дом, морщась при мысли о выходе на улицу. Когда вонь собственного тела становилась невыносимой, плёлся в душ. Стоя под горячими струями воды, порой размышлял о никчемности своего существования и необъятного желания вновь забыться сном. Затем подолгу рассматривал в остатках зеркала в ванной комнате своё исхудавшее сутулое тело, щетину на бледном лице и отяжелевшие припухшие веки, томно вздыхал и вновь брёл в спальню, где я мог бессознательно прожить ещё несколько часов.       Но и сон не всегда являлся для меня решением. Каждый раз мне снилось одно и то же — образы покинувших меня людей: отец, мама, Криста. Я тянулся к ним, просил остаться, но как только мои пальцы практически касались их прозрачных тел, образы моментально испарялись. Но ещё ни разу во сне я не видел Армина.       Лишь однажды мой сон изменился. Начинался он точно так же, но у него появилось продолжение. Образы, тянущаяся рука, пустота, а затем неожиданный зловещий шёпот: «Это ты убил меня». Он был всюду и нигде, будто звучал прямо у меня в голове. И в то же миг чьи-то руки хватают меня сзади за шею и начинают душить. Из глотки вырывается ни то хрип, ни то стон; голова начинает кружиться, лёгкие отчаянно борются за глоток воздуха. И вот глаза накрывает пеленой, и я резко просыпаюсь, падаю на пол и скручиваюсь пополам, объятый крупной дрожью лихорадки, всё ещё чувствуя на шее прикосновения тонких ледяных пальцев.       Изо дня в день я засыпал, просыпался и снова засыпал. В очередной раз проснувшись, я ощутил жуткую боль в желудке. Только тогда я вспомнил, что уже довольно долго ничего не ел. В холодильнике и на полках шаром покати. Вывод один — опять питаться фастфудом. В другой бы ситуации я хорошо подумал бы прежде, чем заказывать эту дрянь, но сейчас организму уже ничего не было страшно — он давно уже был отправлен горечью сожаления и кислотой бесконечной тоски.       Пошарив в карманах курток и штанов и не найдя ни одного реле, я заглянул в верхний ящик комода в спальне. При взгляде на немногочисленную одежду Армина, у меня засосало под ложечкой. Я никак не мог найти в себе силы избавиться от неё. Где-то глубоко в душе ещё теплилась надежда, что друг вернётся, как ни в чём не бывало наденет белую рубашку, отглаженный костюм цвета индиго и, укорив меня за то, что я опять плохо позавтракал, с радостной улыбкой поедет со мной на работу. Руки аккуратно перебирали сорочки и наткнулись на дне ящика на какой-то предмет. Я вытащил небольшую коробочку и открыл её — шприц и ампула с прозрачной жидкостью. Остаток лекарства, что давал мне Жан в поездку на море. В голове сразу возникла мысль: «Я спасён». Не раздумывая я обломал горлышко ампулы, наполнил шприц и медленно ввёл себе лекарство. Холодный наркотик потёк по венам. Эйфорию он принёс практически сразу. Всё тело наполнилась сладостью кайфа. Я плыл в лодке по бескрайнему простору водной глади. Яркое солнце грело охладевшую кожу. Но всё когда-нибудь заканчивается. И вот уже мою лодку неистово швыряет из стороны в сторону в сильный шторм, меня нещадно бросает в прохудившиеся борта; старую прогнившую шлюпку заливает водой, и я вместе с ней медленно погружаясь в чёрные пучины.       Покачиваясь, я подошёл к окну в гостиной. Ещё не так давно мы стояли перед ним в обнимку с Кристой, смотря на тонущий в сумерках большой город, сидели с Армином на широком подоконнике и делились своими сокровенными желаниями. Теперь это было обычным окном за пыльными плотными занавесками обычного серого дома. У вещей есть интересная особенность: они теряют свою магию, оставшись без владельца. Я раздвинул тяжёлые шторы — меня сразу ослепил яркий свет. Я сильно зажмурился, а затем медленно открыл глаза и выглянул на улицу. Белым-бело... Тротуары, лужайки, крыши домов — всё было покрыто толстым слоем пухового снега. Солнечные лучи отражались от многогранных снежинок, от чего казалось, что вся земля усыпана самоцветами. Сколько же времени прошло? Неужели я так долго был взаперти, что уже наступила зима? Я даже не знал, какой был месяц. Повернув ручку ставни, я резко распахнул окно. Ледяной ветер ударил в лицо, комната моментально наполнилась звуками города и пляшущими сверкающими хлопьями снега. Я глубоко вдохнул морозный воздух и медленно выдохнул — изо рта вырвалось белое облачко пара. Закрыл глаза и прислушался — город жил как обычно. Шум машин, несущихся по шоссе, пение птиц, голоса прохожих. Раздался звонкий смех, я открыл глаза и посмотрел вниз, чуть подавшись вперёд. Какая- то парочка шла по заснеженному тротуару и о чём-то оживлённо разговаривала. И меня неожиданно обуяла такая злость. Как? Как они могут радоваться, когда Армин лишился этого навсегда? Как город может жить, когда он лишился такого замечательного человека. И тут я осёкся — я же тоже ещё жив. И внутри вновь поселилась тоска. Это было неправильно. Всё это было неправильно.       Забывшись, я поставил босую ступню на мокрый подоконник, ухватился покрепче за раму и хотел уже поставить вторую ногу, но за спиной раздался голос:       — Собираешься сбежать? — Я остановился и сглотнул. — Вот так спокойно всё бросить и убежать от проблем? — «Замолчи!» — Я был о тебе лучшего мнения. — «Замолчи!» — Трус!       — Замолчи! — я опустил ногу и резко обернулся, но там не было ничего, кроме пустой комнаты.       Я вновь повернулся к окну и встретился с пронзительным взглядом голубых глаз. От неожиданности я отпрянул назад и, споткнувшись о стол, упал на пол. На подоконнике в белой рубашке и таких же белых хлопчатых брюках сидел Армин. Я крепко зажмурился и распахнул глаза, но образ друга не исчез, он по-прежнему сидел на окне, болтая босыми ногами, и в упор смотрел на меня. Выглядел он точно так же, как когда я встретился с ним впервые. Здоровый цвет лица, густые волосы до подбородка; изменились лишь глаза. Море в его глазах высохло, осталась только соль, разъедающая незаживающие раны на моём сердце.       — А-Армин? — от волнения я потерял дар речи. Чувство огромной радости и непонятного страха смешались в душе. Передо мной сидел друг, живой и невредимый, и я чуть не заплакал от счастья, но в то же время голос из глубин разума глухо кричал мне: «Опомнись! Твой друг мёртв!».       Армин вздёрнул бровь и снисходительно глянул на меня:       — М-м? Что это за мина? Неужто не узнал старого друга?       В голосе Арлерта не было ни капли той теплоты и нежности, которая была ему присуща. Это был не он. Пусть человек, сидевший передо мной, и был внешне как две капли воды похожим на друга, внутри он был совершенно другим. Призраком.       — Ты не мой друг, — я наконец взял себя в руки.       — Обидно от тебя это слышать, — отозвался Призрак, и в его глазах промелькнула грусть, но она моментально сменилась искорками лютой ненависти. — Особенно после того, как ты убил меня!       — Я не убивал тебя! — Я резко вскочил на ноги. Сердце отбивало бешеный ритм, кровь шумела в ушах, тело дрожало от напряжения. Призрак взглянул на меня исподлобья, и я засомневался в собственных словах. — Я не… нет, я не мог, я не хотел…       Лицо Армина неожиданно просветлело, и Призрак звонко рассмеялся.       — Ну и лицо у тебя. Эрен, поверить не могу, что ты на это повёлся. Хотя, ты всегда был чересчур наивен. Для мёртвого я слишком живой, тебе не кажется? — Он улыбнулся, чуть подался назад и, выглянув в окно, присвистнул: — Высоковато будет. Но способ всё равно не очень надёжный.       Я вздрогнул.       — Ч-что?       — Ну, в плане самоубийства. Даже упав с такой высоты, люди не всегда кончают смертью. Были случаи, что они даже сознание не теряли. Только представь, лежишь на мёрзлой земле, тело всё всмятку, боль просто адская, будто тебя на части разрывают, а ты не то чтобы пошевелиться, даже пискнуть не можешь. Бывало, люди так и с час могли пролежать, пока кто-нибудь не найдёт их изувеченное тело и не вызовет «Скорую».       Ноги подкосились, и я опёрся о стол, чтобы вновь не упасть.       — Зачем ты мне всё это рассказываешь? Зачем ты вообще явился?       — Да так, просто предупредить, — безучастно отозвался Призрак. Он немного помолчал, не отрывая взгляда от заснеженных дорожек улицы, а затем тихо сказал: — Красиво.       — Что? — я вскинул голову.       — Красное на белом.       К горлу резко подступила тошнота. Армин спрыгнул с подоконника и прошлёпал босыми ногами ко мне. Его руки обхватили моё лицо, и я мгновенно почувствовал обжигающий холод; прикосновения были точно такими же, что и во сне, те же ледяные тонкие пальцы. Я попытался вырваться, но его руки крепко держали меня. Призрак придвинулся ко мне почти вплотную и взглянул прямо в глаза.       — Красивые глаза, — выдохнул он, и я почувствовал кожей морозный воздух, — интересно, как скоро яблоко превратится в изумруд. — Призрак резко отстранился, парой лёгких движений взобрался на подоконник и, повернувшись ко мне, вытянул вперёд руку. Сильный порыв ветра растрепал его волосы, оголяя лоб. Сердце пропустило удар — шрама не было. — Ты хотел последовать за мной, Эрен? — громко спросил Армин. — Так следуй же.       Он наклонился назад и немного оттолкнулся от рамы, и в ту же секунду тело Призрака скрылось из виду.       — Армин! — Я кинулся к окну, наполовину свесился и посмотрел вниз, но не увидел ничего, кроме заснеженного асфальта.       Тело охватила мелка дрожь, и я захлебнулся в приступе истерического смеха. Надо было как можно скорее покончить с этим. Я взобрался на подоконник и осторожно шагнул на карниз, придерживаясь за раму. Холод прошёлся по всему телу от кончиков пальцев на ногах до шеи. Он сковал грудную клетку, не давая глубоко вздохнуть. Она пришла за мной… Ещё пара мгновений, и она оставит на мне свой поцелуй. Сердце забилось с неистовой мощью, ноги отказывались шевелиться. Что со мной не так, думал я, глядя вниз, я же уже давно для себя всё решил. Я хочу этого! Шаг.       Хочу?       Чьи-то руки крепко обхватили меня за пояс и с силой потянули в комнату. Я ударился головой о раму и повалился на пол. В то же мгновение что-то тяжёлое придавило меня.       — Да ты совсем охренел, что ли?! — Жан. — Остаток мозгов растерял?! — Он взял меня за футболку и хорошенько встряхнул. — Помереть ему захотелось! Да я бы сам тебе с удовольствием глотку перерезал, да вот только Микасу жаль. Ты о сестре вообще подумал?! Тебе совсем наплевать на её чувства? Думаешь, Микаса обрадуется, если потеряет дорого брата? Она же любит тебя, придурок!       Меня словно ледяной водой окатили. Слабость разлилась по всему телу, я открыл глаза и невидящим взглядом уставился в потолок.       — Жан, что бы ты сделал, если бы Микаса умерла?       Кирштайн отпустил меня и расслабился.       — Прожил бы остаток своей жизни так, чтобы, встретившись с Микасой вновь, мне не было стыдно смотреть ей в глаза.       Слёзы хлынули из моих глаз. Впервые с похорон матери я заплакал. Заплакал, как маленький потерявшийся мальчишка.       Настенные часы по-прежнему отбивали ритм. Маленькая кухня наполнилась светом, и в ярких лучах солнца было отчётливо видно летавшие в воздухе пылинки. Я плотнее прижал ноги к груди и сильнее укутался в плед. Глаза слипались от усталости. Эффект от наркотика стал проходить, и теперь кости ломило, как у дряхлого старика, голова разрывалась на части, и меня жутко знобило.       — Жан.       — М?       — Закурить не найдётся?       — Я не курю.       — Я тоже.       Я шумно выдохнул и прикрыл глаза.       — Жан.       — М?       — Почему ты спас меня?       Кирштайн помедлил с ответом.       — Почему спас? Ну… потому что спас. Блин, отстань, мистер Суицидник. Это всё равно что спросить: почему небо голубое?       — Небо голубое, потому что атмосфера больше всего рассеивает именно голубой спектр луча…       — Ой, заткнись!       — Да. — Пять секунд молчания. — Э-эй!       — Тормозишь, Йегер, — усмехнулся Жан.       — Ублюдок, — прошипел я.       — Взаимно.       Кирштайн встал со стула и хорошенько потянулся.       — Ну, мне пора. — Он вышел с кухни и стал одеваться.       — Жан, — позвал я зятя, — не говори ей, хорошо?       — Никогда так больше не делай, — Кирштай вышел из квартиры и закрыл за собой дверь.       — Не буду, — тихо прошептал я и уткнулся носом в колени. Стало немного теплее.       Ночью мне приснился сон. Я сидел, спрятав лицо в колени и обхватив их руками, один в полном мраке. Чернота наступала со всех сторон, и не было никаких признаков жизни. Но тут вдалеке появилась яркая точка, которая в мгновение ока озарила всё пространство. Я услышал шаги и поднял голову. Передо мной стоял Армин. Он выглядел точно так же, каким привиделся мне днём в иллюзиях. Друг нагнулся ко мне, и я смог взглянуть в его глаза – в них плескалось лазурное сверкающее море. Армин придвинулся ко мне, и я почувствовал его тёплое дыхание.       — Живи, Эрен, — прошептал он на самое ухо, а затем встал и пошёл прочь.       — Армин! — крикнул я; на глаза снова навернулись слёзы.       Друг остановился и повернулся ко мне. Он ласково посмотрел на меня, и его лицо озарила широкая улыбка.       — Армин! — я резко сел на постели и вытянул руку вперёд. Слёзы ручьём текли из глаз. — Я буду, Армин, — проговорил я, — я буду жить.       Стадия пятая: Принятие.       Скажи, Армин, это была твоя первая и последняя стадия?