Эпитафия

С кладбища веяло спокойствием, не тем мистическим, что вызывает страх и трепет, а спокойствием настоящего дома, места, в котором можно быть самим собой, без масок и прикрас. Было пасмурно, как и всегда, но он любил и тяжелое свинцовое небо, и капризное марево тумана, они в полной мере соответствовали его настоящему — внешнему и внутреннему. Кирен издалека заметил фигуру человека, непочтительно восседающего на его надгробии. «Как вызывающе! — подумал он, невольно пугаясь столь откровенного пренебрежения вековыми правилами морали. — Наверное, он тоже СЧС, живые слишком уважают смерть для подобного… и чужак», — сделал вывод Кирен, подходя ближе. — Простите! Вы сидите на моей могильной плите. — Его голос дрогнул и в целом вышло робко, Кирен ощущал неловкость, делая замечание незнакомцу. Мужчина обернулся. Да уж, Кирен не ошибся: перед ним был самый яркий представитель их вида, и дело не в неприкрытой бледности кожи, и не в гипнотической белизне глаз с рваными бусинами зрачков. Ни откровенных ран, ни черной жижи, льющейся изо рта. Хищность и неприятности — вот что можно было сказать об этом человеке, лишь взглянув на него. И, если бы Кирен так не волновался, ему непременно бы захотелось запечатлеть выразительное и несомненно мужественное лицо незнакомца на холсте или на бумаге.  — Это ты? — Мужчина ткнул пальцем в надгробие и неторопливо встал. — Прости, — в его снисходительной интонации не было ни капли сожаления, — не понял, что ты один из нас. Все это… у тебя на лице. Ирландец. Кирен сканировал всю доступную информацию: уверенная, даже самоуверенная поза, плохо сочетающаяся с простой и сильно поношенной одеждой, да по-пижонски зачесанные назад волосы, только добавляющие неуместного контраста. И что он имеет против крема? — Любимый сын покинул нас, растаял свет любимых глаз. — Ирландец уселся на корточки перед гранитной плитой и продекламировал слова эпитафии, выбранной для Кирена родителями, в его голосе так и слышалось снисходительное «что, серьезно?» — Ммм, рифма. Кирену Уолкеру вдруг стало невыносимо стыдно за эти примитивные стихи. Он любил своих родителей и понимал сколько горя им принес, но, действительно, могли уж и постараться получше. Хотя, зная отца, можно было предположить, что он самолично принимал участие в создании надгробного изречения. — Это не я выбирал, — промямлил он в свое оправдание, робко пряча глаза. — А что бы ты выбрал? — Мужчина подскочил и подался вперед, переведя беседу с подачи собеседника в нужное для себя направление. Хищник. Как есть хищник, почуявший добычу. — Отрывок из поэмы. Не знаю. — Кирен пожал плечами. На самом деле ему бы хотелось чего-нибудь готично-романтичного, где печаль и надрыв прятались бы за отрешенными словами, а не били по глазам наотмашь. Например, что-то вроде «Я слышу зов, неслышный вам, Гласящий: — В путь иди! — Я вижу перст, невидный вам, Горящий впереди» Вильяма Блейка, или какого другого поэта, того же Йейтса или Байрона, на худой конец. — Я взвесил все и рассудил, что мне отныне не суметь. Бесцельно жить, как прежде жил. Какая жизнь — такая смерть, — тягуче вымолвил незнакомец, будто пропел, но припечатал последнее слово и задумчиво поджал губы, а у Кирена все внутри затрепетало в солидарности. — Я бы выбрал эти строки. — Отлично! Вы уже познакомились. — Откуда ни возьмись появилась как всегда сияющая оптимизмом и радостью Эми и обняла Кирена за плечи. — Формально, нет. — Кирен Уолкер, это Саймон, — прощебетала девушка и, повернувшись к Саймону: — Я говорила тебе про Кирена. Ирландец крепко сжал руку парня в приветствии, не отводя пробирающего насквозь взгляда. Кирен лишь робко улыбнулся в ответ, пряча за ресницами смущение от чересчур пристального внимания. Сам он не умел быть настолько прямолинейным, и смотрел людям в глаза, только когда поддавался сильному волнению и забывал о неловкости, ну, и в общении с близкими. — Саймон один из двенадцати апостолов бессмертного пророка! — с гордостью за друга сказала Эми. — А, понятно. — Только этого еще им не хватало, интуиция его не обманула: новый дружок Эми — это неприятности в чистом виде. — Ты слышал о движении освобождения, Кирен? — Слышал, — недружелюбно ответил парень, чувствуя, что сейчас начнется агитация. — Ужасные вещи. — Правда? — Саймон высоко поднял брови, изображая удивление. — Например? — О тех, кто принял таблетки и впал в бешенство в поезде, — с упреком предъявил Кирен, в очередной раз вспоминая бедолагу мистера Бартона и то, что соседний дом до сих пор смотрит пустыми глазницами окон, более не живой, как и люди с СВЧ, как и он сам. — Это были не АОБ, красавчик, — будто маленькому обьясняя очевидные вещи, поспешила встрять Эми. — Они приняли «Синее забвение» и цитировали «Книгу откровений»! — Что уж сказать — железный аргумент, Кирен ожидал, что сейчас Саймон начнет оправдываться. — Сколько людей погибло в поезде? — Тринадцать, в том числе и мой сосед. О нет, ирландец вовсе и не думал увиливать, он сразил в ответ историей о Ревенсхэйде и тамошней бойне. Кирен читал об этом в газете, а потом ночи напролет под крылом бессонницы мучился от удушающего ощущения несправедливости поработившей мир. — Выстрелил в голову десятерым бессмертным, а получил всего пять лет, потому что судья сказал, что частично умершие только наполовину люди. — Да, с этим я тоже не согласен. — Кирен страдал, действительно страдал от того, что не мог остановить хаос, творящийся вокруг, от того, что Саймон прав, от того, что не было возможности уговорить Эми не вмешиваться. — Цель Армии освобождения бессмертных защитить вернувшихся от живущих. Почему? — после выразительной паузы Саймон в театральном жесте раскинул руки в стороны. — Потому что больше некому. — Когда несправедливость становится законом, сопротивление становится долгом, — бойко процитировала Эми поборника независимости Томаса Джефферсона. — Ну, знаете! — взорвался под двойным напором Кирен. — Сопротивляйтесь лучше где-нибудь у себя. Здесь и так было достаточно проблем. Все в прошлом, ни к чему мутить воду. Действительно, Эми ведь в курсе, что творилось в Роартоне совсем недавно, что пришлось пережить ему самому. А теперь у него есть работа, и до недавнего времени он мог спокойно ходить по улице, до сообщений обо всех этих ужасных терактах. Люди снова настороже, того и глядишь кто-нибудь кинет камень в спину. И, хотя Кирен всей душой был рад снова повидаться с подругой и тому что с ней все в порядке, в данный момент он желал только одного: чтобы она вовсе не возвращалась. — А как мы создаем проблемы? — Саймон снова напирал, вызывал Кирена на словестную баталию, в которых видимо сам был мастером. — Тем, что ходите как есть, — промямлил неуверенно Кирен, все же ему не нравилось делать людям замечания. — Ходим «как есть»? — Саймон и Эми переглянулись. — Да, ну знаете же! — Будь Кирен посмелее он бы топнул ногой от раздражения, от того что они заставляют его говорить это вслух: — Без грима и контактных линз. — Потому что мы такие и есть, глупышка. — Опять она с ним, как с маленьким. — Да, я знаю, Эми, но… — И ты такой же, Кирен, — перебил его Саймон. — От этого никуда не убежать. — Я не пытаюсь бежать! Я хочу начать новую жизнь. — Кирен не знал, как объяснить им, что война не приносит свободу, она приносит горе-горе-горе и новые смерти. Всегда лучше худший мир. Они никогда не уговорят его присоединиться к АОБ, он не хотел более быть повинным в чей-нибудь смерти, ему достаточно кровавых воспоминаний. — Тебе уже даровали новую жизнь, — мягко сказал Саймон, заглядывая ему в глаза и гипнотизируя своей убежденностью. — Что бы там кто ни говорил. На кладбище воцарилось молчание. Кирену больше нечего было сказать. Он сердился на Эми за то, что она притащила с собой демонического ирландца, прорывающегося в душу правильными словами. — Вообще-то мне пора. Родители будут волноваться, я не предупредил, что отлучусь надолго. Прости, Эми, но я пойду. — Ничего, малыш! У нас еще есть уйма времени для разговоров. Целая вечность, — просюсюкала девушка и ласково потрепала Кирена по щекам. — Приятно было познакомиться, Кирен. — Саймон снова протянул широкую ладонь для рукопожатия. — Надеюсь, ты на нас не в обиде? — Что вы! — воскликнул он, пряча взгляд. — Ну, пока. — Махнув неуклюже на прощание, Кирен резво поскакал по кладбищенским кочкам, радуясь, что неприятный разговор остался позади.