Вьорн Золотого Герцога

В этот раз Эртену пришлось ехать на кобыле из герцогской конюшни. Кедр что-то занемог, конюх испугался, что это сап, и быстренько запер коня в отдельном, дальнем деннике. К несчастью, Шоколадка Элиана жила в соседнем с ним деннике, так что ее тоже на всякий случай изолировали. Поэтому герцогу тоже пришлось ехать на другой лошади. Чем он был явно недоволен. Впрочем, Эртен его понимал – славную кобылку невозможно было не любить. Ласковая, понятливая, да еще и редкостная красавица… не удивительно, что хозяин к ней так привязан. Вечер был прекрасен – уже хотя бы тем, что на приеме у Посланника не было Гьенны. Хотя поход туда был не очень-то благоразумен, но и отказываться было нехорошо. Вообще-то отказ от приглашения к послу могущественного соседа мог быть истолкован, как намеренное оскорбление. Дах Фёрэ, все это прекрасно понимающий, приглашал только тех, кому хотел досадить, или тех, кого по настоящему хотел видеть у себя. Герцога Стерта он пригласил вместе с невестой, возможности отказаться не было (хотя Элиан не был в восторге от этого визита – ревновал, что ли?), поэтому пришлось все-таки поехать. Правда, все было весьма чинно и благородно, упрекнуть хозяина было совершенно не в чем. Варьена уехала довольная и веселая, и Элиан, проводив девушку домой, тоже казался удовлетворенным. Выпив у монны вю Роно по чашечке лито, Элиан и Эртен собрались домой, заверив хозяйку, что завтра непременно будут у нее. Это все потому, что Кенья порадовала их совершенно замечательной новостью – она нашла и уже пригласила к себе шамана. Да-да, настоящего островитянина, пусть даже давно не бывавшего на родине… Это значит, что дело скоро сдвинется, что можно будет что-то предпринять. Может быть. Воодушевленные и взволнованные, они проехали уже несколько улиц, когда Эртен вспомнил, что забыл у Кеньи перчатки. К Посланнику полагалось прибыть в перчатках (хотя потом все их поснимали, конечно, потому как жарко). Разумеется, Эртен их тоже снял при первой же возможности и забыл, оставив в холле. Нэррем предложил быстренько вернуться и забрать, благо отъехали они совсем недалеко. Опять же в этот раз он был не единственным гардекором, усилив охранение герцога и его вьорна двумя здоровенными братьями, бывшими матросами с королевского флота Тшоном и Тшегом. Самое забавное, что оба были из гиментейцев, совершенно не морского народа – как их вообще угораздило попасть во флот?! Отправив Нэррема за перчатками (что казалось несколько несообразным – не мальчишка на посылках все-таки), Эртен пристроился на пол-корпуса позади Элиана и задумался. Через пару дней он собирался в Оперу и мысленно прикидывал, как бы оказаться поближе к мони вю Ратан, дабы засвидетельствовать свое восхищение. И, может быть, попробовать пригласить ее в парк на совместную верховую прогулку. Если бы только она согласилась! Элиан, конечно, будет хихикать – не так давно про женитьбу и влюбленность говорили, и Эртен повел себя, мягко говоря, недальновидно. Ну да пусть потешается, не велика беда… Тут ему пришло в голову, что на свидание ему придется идти с гардекором – сам же слово дал, что один из дома ни ногой. Настроение мгновенно испортилось. Ну зачем ему на свидании с дамой гардекор?! Попытавшись представить себе Элиана, который берет Нэррема с собой на свидание, вьорн недовольно фыркнул – картинка представилась не просто легко, но даже безо всякой скабрезности. Ведь возьмет. И будет это правильно и как надо. «Неужели я уже никогда не смогу никуда выйти просто так? В одиночку? Какая девушка, если она в своем уме, захочет связываться с мужчиной, который постоянно таскает с собой охрану? Что за черт?!!» Последняя мысль не имела к девушкам никакого отношения, зато прекрасно иллюстрировала как раз необходимость той самой охраны, о наличии которой он только что сокрушался. Наперерез их маленькой кавалькаде выскочил какой-то незнакомец с явно нехорошими намерениями. Как выяснилось секундой позже, он был не один. Элиан придержал коня и потянул шпагу из ножен, а Тшон пришпорил своего скакуна, чтобы оказаться между нападающими и герцогом. Лошадь гардекора попятилась, оттесняя герцога назад, под защиту встрепенувшихся Тшега и Эртена, которые почти одновременно закрыли его собой и конями. Элиан что-то возмущенно рявкнул, явно желая продраться поближе к неожиданному и малочисленному противнику. «Вот! Сам же ведь и забываешься, мой орнинг! А туда же… с охраной ходить… не рисковать… Куда вот ты пытаешься проскользнуть? Ты не на Шоколадке, этот твой коняга не такой юркий…» Короткий вскрик известил о первом ранении, а горестные ругательства Тшега – о том, кому эта рана досталась. И точно – сейчас Эртен и сам видит, как сползает с седла залитый кровью Тшон… Элиан в бешенстве бросает коня вперед, в надежде достать хотя бы одного гада… Эртен перехватывает повод его коня, за что удостаивается яростного возгласа, и пытается утянуть орнинга подальше. Нападающие теснят их по улице, что несколько настораживает. Дерутся они, кстати, очень здорово, можно даже сказать – качественно. Но что-то в их действиях не дает покоя… И тут появляется третий. Юркий, мелкий… проныра какой-то, не боец. Что за..?! «Проныра» сделал странное движение рукой, словно что-то кинул. Одновременно он поймал взгляд Эртена и крикнул: «Лови!» Короткий, яркий высверк чего-то летящего в воздухе, вьорн машинально вскидывает руку – то ли чтобы поймать, то ли чтобы оттолкнуть… Как все это уместилось в одно мгновение? Яростный блеск серебра – он ведь видел уже такое, видел, там, под Ильсоссой! И сразу понял, что сейчас произойдет – и его срывающийся крик «Элиан, падай!!!»… И – касание… он навсегда запомнил это ощущение теплого металла у пальцев… Такое мимолетное, такое… роковое. Всего лишь касание, едва-едва – и жуткий в своей смертоносности выплеск магии. «Элиан!!! Нет!!!» Они не кричали. Никто из них. Тшег и нападающие умерли почти сразу, раненый Тшон еще что-то прохрипел, зажимая живот рукой, а Элиан… Элиан еще был жив. Эртен слетел с коня на землю, подхватывая орнинга и с трудом удерживая вой отчаяния. - Элиан! Сейн! «Ты же выжил один раз… у тебя же получилось!» - Это ненастоящее! Слышишь?!! Это ложь! Ненастоящая боль!!! Элиан пытается что-то сказать – он тоже помнит, совсем недавно же было… Что? что?.. «Ранить? Ах, да! как тогда! чтобы была настоящая боль!» Вьорн вырывает из ножен кинжал и с ужасом видит, как дрожит рука… - Элиан, держись! Пожалуйста… Но тот уже потерял сознание. Может, и к лучшему. От болевого шока не умер, сознание потерял – а в обмороке, может, не умрет, там боли не чувствуешь… Да только раз нету боли – имеет ли смысл ранить его сейчас? или дождаться, когда сознание вернется? Эртен хрипло выругался и ударил. Так, чтобы рана вышла неглубокой и скользящей… чтобы не навредить еще сильнее… «Черт! Черт, черт, черт!!! Только бы ты выжил! только выживи! Лучше бы ты не избавлял меня от казни – может, тогда бы этого не случилось…» Шагов он не услышал. Точнее, не услышал вовремя. Хотя… а что бы изменилось, если бы даже и услышал? Не бежать же ему… - Брось нож, сволочь! – раздается рычание прямо за его плечами. К шее скользнуло холодное от близости смерти лезвие… - Бросай нож, ублюдок!!! Он разжал пальцы, роняя кинжал на мостовую, и повернул голову. Стража… городская Стая, вот черт! Хотя… все правильно, да… В конце улицы из-за поворота вынырнул на своей могучей гнедой Нэррем. - Встать!!! Ну, ты, говнюк, поднимайся! «Оставить Элиана?!! Нет!!» Видимо, выражение его лица было достаточно красноречивым. И Псам города оно не понравилось. Потому что уговаривать его дальше они не стали. Резкий рывок за шиворот… он взмахнул руками, пытаясь не потерять равновесие. И тут же получил по голове, видимо, для урезонивания. Последним, что он услышал, опрокидываясь в темноту беспамятства, было равнодушное и краткое: «Мертв…» Очнувшись, Эртен сразу же об этом пожалел. Мало того, что больно и холодно, так еще и надежды никакой не осталось. Элиан… даже если допустить притягательную и безумную мысль, что он умудрился выжить после амулета – то ему уж точно сейчас не до незадачливого вьорна. И когда (хотя, пожалуй, все-таки – если) он придет в себя настолько, чтобы начать шевелиться, Эртена будет уже бесполезно спасать. Впрочем, скорее всего Псы были правы – герцог мертв. Убит. Его, Эртена, рукой убит – потому что это он активировал амулет. Рукой, да. Касанием… Кажется, на нем висит какое-то проклятие… Только в этот раз оно принесло беду не одному лишь ему. Осознание этого наполняло его горечью и безнадежностью. Он знал, что это наихудшее состояние для Казематов, и даже подозревал, что его специально оставили пока в покое, дабы он посильнее проникся и прочувствовал. Но отчаяние было столь велико и всеобъемлюще, что Эртен почти сразу перестал ему сопротивляться. Единственное, до чего он додумался, и что в конечном счете основательно затянуло допрос – это мысль о том, что Элиану бы здорово не понравилось, если бы вьорн признал себя виновным. Почему-то ему казалось, что признать себя виновным в убийстве орнинга значило предать его окончательно. И лишиться последних остатков чести. Он и так-то лишился всего, что у него было, и эти самые остатки были ему очень дороги. Потерять перед смертью еще и их очень не хотелось. И когда за ним пришли, чтобы отвести на первую беседу с дознавателем, Эртен совершенно определенно не собирался ни под чем подписываться. Чем в немалой степени огорчил своего собеседника. Настолько огорчил, что тот в довольно резкой форме изволил высказать свое мнение об умственных способностях вьорна и отправил его в другую камеру для стимуляции мыслительной деятельности. Обстановка в этом новом для него помещении действительно подействовала весьма стимулирующее, но в практическом плане ничего особо не изменила. Разве только добавила нехороших предчувствий. Эртен никогда не подвергался пыткам. Даже в бытность свою Эттой, арестованным по обвинению в убийстве принца, он как-то умудрился остаться целехоньким и нетронутым. Зато вот сейчас, видимо, придется познакомиться и с этой стороной жизни подследственных. Черт бы их всех побрал! Вьорна раздели и посадили на табуретку. Табуретка была неудобной, и приходилось волей-неволей напрягаться, чтобы с нее не свалиться. Минут через пятнадцать он сообразил, что пытки начались. Просто начались они вот так вот незамысловато, с табуретки. Неудобство перерастало в болезненность, становившуюся все более навязчивой. К тому же стражи его дело свое знали и не позволяли ничего сильнее дыхания и моргания. Не то что встать – даже просто изменить позу или шевельнуть руками значило подвергнуться короткому и не очень сильному, но все равно болезненному избиению. Били по плечам и по почкам. Если он падал, поднимали, сажали обратно и… все начиналось по новой. В конце концов, он замер в неподвижности, рассудив, что дешевле не привлекать к себе внимания. Но не тут-то было. Неподвижность – такое дело, принудить к нему организм, конечно, можно, но ненадолго. Особенно если он в неважной форме. Неподвижность – свойство мертвых, и его, Эртена, живое тело не желало иметь с этим ничего общего. Поэтому довольно скоро арестованный вьорн не выдержал и шевельнулся. Едва-едва. Почти незаметно. Почти… но ребята из Своры стояли здесь как раз, чтобы замечать. Боль становится полноправной его соседкой. Нет, это не та боль, которую невозможно терпеть. И даже не та, из-за которой хочется кричать или стонать. Нет. Просто боль, обычная такая, от перенапряжения в мышцах ног, от наливающихся синевой гематом… А еще… еще он понял, что именно его ждет. Никаких раздробленных костей или вырванных ногтей, или залитых расплавленной медью ушей… Только синяки, красные распухшие глаза с плещущимся в них безумием – ему просто не дадут спать. И двигаться тоже не дадут, незачем ему двигаться. И когда он станет совсем-совсем мягкий, когда рассудок растает в огне бессонницы – он подпишет все. И сознается во всем. В убийстве принца и предательстве орнинга, в измене трону и мужеложестве… во всем. Эртен начал дрожать, это был даже не страх, а просто, наверное, попытка стряхнуть с себя весь ужас положения, в котором он очутился. Ну, хотя бы за дрожь его бить не стали – и на том спасибо. Вьорн слабо усмехнулся, подумав, что лучше бы побыстрее сойти уже с ума и прекратить все это. В конце концов, сумасшедшие за свои поступки не отвечают, и это уже не было бы предательством. Только вот… гордость не позволяла так быстро сдаться. Не может же такого быть, чтобы он был настолько слабее и безвольнее, чем его орнинг, выстоявший и выживший в пиратском плену. Его, правда, спасать некому, но это же еще не оправдание для трусости… «Ну да, всего лишь объяснение… Что ж… буду держаться, сколько смогу. И еще чуть-чуть, ха!» Эртен чуть прикрыл глаза, пытаясь откопать в памяти что-нибудь, не имеющее отношения к происходящему. Но получалось не очень-то… Самым сторонним воспоминанием оказалась последняя метель Этты, та самая, свалившая его воспалением легких и проводившая на плаху. Холод, ледяные иглы снежинок, разудалый ветер, бьющий в лицо, норовящий свалить с ног… удержать… «Ветер предостерегал меня. А я не внял… не понял… А мне не нужно было никуда идти. Если бы я просто лег… там… в овраге, я же упал в овраг… Не было бы ни позора этого, ни поимки, ни казни никакой… И Элиан не взял бы меня к себе. Может быть, это спасло бы ему жизнь. А надо мной бы сейчас цвели цветы и пели птицы. И был бы я свободен и мертв. Да, это тоже проигрыш, но он такой… правильный, наверное… Я просто потерял бы жизнь, и все. А сейчас – я потерял друга и брата, моего орнинга, свободу потерял, надежду… все. Осталось немного чести и еще меньше жизни – но это тоже не надолго. Плохо. Плохо-то как…» Думать о постороннем не получалось. Даже когда он попробовал переключиться на дам и хотя бы мысленно полюбоваться их прелестями, перед внутренним взором появилась Гьенна и все испортила. Как всегда. От отвращения вьорна передернуло, и он сразу очутился на полу – стражник не дремал и среагировал на непроизвольное движение сразу же. Стукнувшись головой о каменную плиту, Эртен даже успел понадеяться на то, что потеряет сознание, но ему не дали. Ледяная вода на затылок, резкий рывок вверх – и вот он уже снова сидит на клятой табуретке и мелко дрожит от холода. Стянутые за спиной руки отчаянно болели, и вообще он чувствовал себя, мягко говоря, нехорошо. Так или почти так продолжалось еще какое-то время, пока не пришел дознаватель. И началось… - Вы признаете себя виновным в нападении и убийстве герцога Элиана вю Шеннерта? - Нет… Вопросы однообразны и сводятся к одному – этому вот, о нападении и убийстве. Эртену даже становится почти что скучно, он довольно быстро привыкает терпеливо выслушивать и отвечать «нет». И засыпает. Боль взорвалась в животе, разлилась по спине… - Не спать! Ах, да… Ему же не дадут заснуть. Это не входит в их планы, конечно же. Задыхаясь, сплевывая кровь и обломок зуба, он открывает глаза и, сощурясь, вглядывается в стену. Отличная стена. Каменная, надежная, холодная… и красивая. Жаль, он сидит далековато, но даже отсюда можно разглядывать кварцевые жилки внутри камня, и искры, вспыхивающие в них от факелов. Вьорн любуется. Долго. Столько, сколько получается. И молчит. Надоело одно и то же, лучше просто помолчать. Дознаватель снова злится, и Эртена избивают. Видимо, других способов вернуть внимание «гостя» тут не признают. Нет, чтобы вина предложить, ужин там, то-се… Голова кружится, и голоса доносятся словно бы издалека. Любопытный эффект. Эртен готов изучать его скрупулезно и долго, особенно вот так, лежа на полу – самый лучший способ изучения чего либо. А если еще и глаза закрыть… Он закрывает глаза и вскоре получает еще несколько ударов, уже не таких злых, как предыдущие. Эти удары не преследуют цели наказать его за невнимание к спрашивающему. Они нужны только, чтобы разбудить его, не давать спать. Будь они прокляты… Вьорна вновь сажают на табуретку, и неторопливая почти изысканная пытка продолжается. Долго как… Вопросы, усталость, путаница в мыслях… А потом в камеру входит женщина. Эртен узнает ее почти сразу, невзирая на свое состояние. Гьенна. Тварь, дрянь, черт в женском обличье… Ненависть заставила его задавить стон ужаса и отвращения, когда она подошла совсем близко. Проигнорировав насупившегося, но послушно замолчавшего дознавателя, женщина вгляделась в Эртена и довольно усмехнулась. - Он уже отчаялся, это хорошо. Сейн Воже, - Гьенна даже не обернулась к дознавателю, - не покалечь его, пожалуйста. Когда все закончится, я его заберу. Господин канцлер в курсе. И стул ему нормальный дай, а то испортишь мне всю радость от встречи… А ты, милый Этта, наслаждайся. И она покровительственно потрепала его по щеке. Он отдернул голову с такой поспешностью, словно его попыталась поцеловать змея. Гьенна рассмеялась. Мысль о метели и заснеженном овраге приобрела откровенно мечтательные интонации. Когда Гьенна ушла, призывно покачивая бедрами, вьорн посмотрел на мрачного и непривычно молчаливого дознавателя и неожиданно для самого себя хрипло расхохотался: - Может, тебе попробовать каленое железо, сейн Воже? Говорят, совершенно замечательная штука! - Вы дошутитесь у меня! – рыкнул слегка растерявшийся Воже. – Дошутитесь, что и впрямь получите… и каленого железа тоже! - Ну так давай! Что же ты медлишь-то? «Наверное, я уже сошел с ума… Вот уж не думал, что так быстро… Но я не хочу к Гьенне. Не хочу. Боги, какие ни есть на свете! Пусть он меня убьет! От ожогов, говорят, можно умереть – если их много… ну так пусть пытает уже по-настоящему! Черт бы побрал, даже палача толкового не нашли, ублюдки! Что ж я делаю? Что я говорю, идиот?..» Это и впрямь было почти безумие, мрачное и веселое – в таком безумии можно самому броситься на копья, лишь бы добраться до врага. Или разозлить палача, чтобы убил… Впрочем, дознаватель был достаточно опытным, чтобы понять, что именно движет сейчас обреченным вьорном. - Хотите быстрой смерти, сейн Стерт? Я вас понимаю, мони Гьенна даже у меня оторопь вызывает. На самом деле это можно устроить, знаете ли… Мне, конечно, достанется от нее потом, но если вы подпишете признание, я лично вас убью. Быстро и безболезненно. И мне возиться меньше, и для вас так лучше было бы… Предложение было заманчивым, о да… Избавиться от будущего в лице Гьенны, от неизбежных мучений, издевательств и позора, избежать даже и публичной казни – просто сдохнуть от удавки в казематах Герешенча. Просто. Да. Но он же уже решил, что не признает за собой этой вины? Решил. И кстати… если он не признается, то и Гьенны не будет! Она же заберет его только в случае успеха «следствия»… Хха! Да еще и никаких гарантий, что сейн Воже сдержал бы слово в случае чего… Нет. Никаких признаний. И никакой Гьенны! Пусть возится, пусть… Посмотрим, каков на прочность приемыш Золотого герцога. Эртен очень вежливо, как на светском рауте, улыбнулся и качнул головой. - Увы, мне не в чем признаваться, сейн Воже – я ни в чем не виноват. Сожалею… Точно. Светский раут. Предельная вежливость – и ни грамма правды. Судя по всему, сейн Воже не был ценителем светских раутов. Снова пришло время боли. Счет времени он потерял быстро. Поэтому не знал, когда гордо стиснутые челюсти остались в прошлом, и он стал кричать во время побоев. Хотя не прошло даже и суток с момента его ареста. Ну… почти не прошло. Били его все чаще и все сильнее. Чаще – потому что сон настигал его всякий раз, как удавалось закрыть глаза. А сильнее, потому что вырвать его из сна становилось все сложнее. Один раз он, скосив глаза, умудрился полюбоваться на свои предплечья и с каким-то отстраненным глубокомыслием изучил слившиеся в одну тучу синяки. На спине, скорее всего, такая же цветастая картина… «Интересно, сколько я так продержусь? И ведь не узнаю даже… Сколько времени прошло? Час? День? Неделя? Нет, недели, наверное, не прошло все таки…» Кормить его, конечно же, не кормили. И поили только один раз. У воды был неприятный привкус, и только выпив все до капли и облизнувшись, он понял, что это всего лишь кровь. Откуда она взялась? По голове вроде его не били … А… да… он же падал. В какой-то момент он почти перестал отвечать на повторяющиеся вопросы. Даже приросшее к языку «нет» больше не произносил. Во-первых, голос почти пропал. А во-вторых… Во-вторых было куда хуже. Эртен стал замечать, что теряет мысли. И пропускает слова. Или даже целые предложения. То есть дознаватель говорит, а он… он не слышит его. Как будто целые куски кто-то взял и вырезал из жизни. Это значит, что с осознанием реальности проблемы. И еще это значит, что поймать его теперь на чем-нибудь легче легкого. Надо только подумать и задать вопросы правильно. И рано или поздно они додумаются до этого. Значит, что? Значит, молчать. Стенку вон рассматривать. Правда, смотреть очень больно. Глаза сейчас сгорят, ими бы поморгать, но тогда они закрываются, и его снова бьют. А стул ему, кстати, принесли. Специфический такой стул, с проваленным сиденьем и решетчатой спинкой. Теперь он вообще перестал падать. И рук у него теперь нет – если верить ощущениям. Раньше вот были, а сейчас нету. Не чувствует он своих рук. Дознаватель сменился, и боль изменилась тоже. Этот предпочитал видеть кровь – и полилась кровь. Нельзя сказать, что ее было много, но… он ведь сколько уже нормально не пил. И не ел. И не спал, о да! Спать. Единственное желание осталось в нем теперь – спать. Пусть боль, пусть смерть близко – неважно, лишь бы его оставили в покое и дали уснуть. Но – не давали. Он закрывал глаза – в него впивались клещами, в плечо, в уши, в спину… недостатка в крови нету, в общем-то. Дознаватель рад. Ну хоть кому-то хорошо… - Вы признаете себя виновным в нападении и убийстве герцога Элиана вю Шеннерта? Какие-то слова… Он ничего не понял и стал смотреть на стену. Какая красивая! Как лес! Плотный, почти осязаемый. Холодный и зимний, как… как Северный Престол. Говорят, он из сверкающего вечного льда, и свет в нем живет – пойманное магией Сиятельное Знамя Небес… отсвет его, то есть… Вон и тут все светится, как этот престол. Холодно… - Не спать! Не спит… нет-нет, господа, он не спит… это так только, понарошку… Что, и понарошку нельзя? Ай, злые какие. И так уже… два? Или три? Долго, в общем. Давно. Дни. Недели. Года. Века пролетели, а все – не спать. У них много терпения. Они же меняются все время. Так, во всяком случае, было сначала. У них смена… А у него смены нет. И отдыха нет. Боль разрасталась, глаза казались стеклянными, хрупкими… и не закроешь такие-то… Ноги – ровно чугунные болванки. Только мягкие. Не держат, подламываются… А рук нет. нету рук, нету рук… туки-тук. Скорее бы уже… Спать. Надо спать. Когда спишь, видишь сны. Про весну – как она идет по лужам, и дымчатое платье все в грязи по подолу, а пятки – босые. И чистые. Шлеп-шлеп… шлеп… - Не спать! Больно… голова мотнулась… весна с босыми пятками исчезла, уступая место серым стенам с косыми еловыми стволами… нет, еловые стволы – это же бред. Он еще осознает. Пока. Да. Это же такая проза – осознавать… бред – не бред… проза буден, раздражающая любителей поэзии… чихать он хотел на прозу. Пусть лучше будет поэзия. Как оно там? Златом чести не купить, Болью – не восстановить… Блистательный Эн Ли, непревзойденный выпивоха древности, сластолюбец и задира, даже ради своей жизни не пошедший на умаление чести… Он частенько выручал Эртена раньше своими чеканными миттами… А вот в этот раз на строки Эн Ли ничего не отозвалось во вьорне, не шелохнулось… Выходит, не всемогущ Эн Ли… а жаль… Я, жаром страсти опален, «Спаси», - шепчу своей любимой… Тиннель… одноглазый поэт Севера… Не спасла тебя любимая, не вытащила… А как звал ее, наверное, как молил… А она – нет… Не умела, наверное. «Спаси…» Спасите… кто-нибудь… вытащите отсюда. Век помнить буду, рабом назовусь – поспать только дайте. На перинушке, на мягонькой, с одеялом… Можно на твердом. Можно без одеяла… просто умыться и спать. А умываться зачем? Матушка научила – спать надобно чистым ложиться, дабы сны грязью нашей не марались… Так то если ложиться… А если ему хотя бы стоя дадут поспать? Так он и поспит со всем удовольствием… и даже умоется, черт с вами со всем, ревнители чистоты, любители прозаических будней… вон, как пяточки у весны будем, слезами умоемся и кровью, ничего, сойдет… Крови много. У него и еще есть. У этих тоже есть, между прочим. Ослы! Как они упрямы и глупы! Ведь у них же крови больше, на всех бы умыться-то хватило бы… Как есть ослы. Ему тоже надо стать ослом… Как это там у старины Тмерци? Ах, это надо быть ослом, Чтобы поверить, что возможна Любовь между добром и злом, Меж правдой злой и доброй ложью. Вьорн хрипло проговорил строчки, вызвав некоторый ажиотаж в камере – он уже довольно давно молчал, издавая только крик, если боль была слишком сильной, или стон, если терпеть остальную боль не оставалось сил. А тут вдруг на тебе, чепуху какую-то несет… Не могут вместе быть они! Ну не ужиться им от века! А все же – что ни говори – Живут бок о бок в человеках… Декламация – это вещь! Правы были предки, настаивавшие на обучению декламации всех отроков без разбору. Интересно, Элиан хорошо декламирует? Хотя… он же мертв, да? Те сказали, что мертв. А Тмерци вот говорит, что жив. Или он не про Элиана? Живут и здравствуют в сердцах, И их соседство им же любо… Не могут все ж, увы и ах, Добро и зло жить друг без друга. Он вот тоже не может жить без орнинга. А раз не может, надо умереть. Только и всего. Ничего, уже скоро. Скоро его отпустят спать… Вот-вот им надоест, и все закончится. Главное – не надо говорить ничего, а то он скажет, и тогда его куда-то заберут. Она заберет. Он не хочет к Ней. Нет! Лучше навсегда остаться тут, чем… Тут лучше. Тут просто больно. И поспать бы… Просто тюрьма. К ней, говорят, можно привыкнуть – человек ко всему привыкает. Как там у Тиннеля было? Врагов моих удача, оскорбленье Из уст моих не вырвется, поверь. В тюремной жизни я обрел терпенье, К ее страданьям я привык теперь. И он привыкнет, что ж он – не человек разве? Тиннель пробыл в тюрьме почти восемь лет, кажется… и вышел живым, когда его друзьям наконец повезло доказать невиновность поэта. И жил потом с возлюбленной своей. Счастливец. У вьорна нет возлюбленной. И друзей уже тоже нет. И восемь лет он не протянет. Уже сейчас рассудок плавится от жара вынужденной бессонницы, вот-вот потечет мутным потоком безумия и душевной боли. Тяжело. И горько. Надо дочитать сонет – стихи нельзя бросать на середине. Привыкли мои плечи к тяжкой ноше, И ныне терпят горечь мои губы. Со временем подошвой стала кожа. И не страшит уж боле то, что будет. Живое сердце уж окаменело, Дух усмиренный в кандалах беды. И онемело, одряхлело тело, И страх ушел, а с ним надежды сны. Фортуна обласкает и убьет, А плаха уже мертвого найдет.