Воин вереска.

Маленькую девочку что-то выдернуло из сна, очередного липкого кошмара, в котором вроде бы ничего не происходит, но нарастает ощущение, что кто-то следует за тобой, сокращая расстояние с каждой секундой. А бежать она не могла. Такие сны всегда заканчиваются одинаково – чье-то недоброе дыхание касается волос. И она кричит, просыпаясь и будя мать. На этот раз криков не было, потому что кошмар не успел набрать силу. Маленькое сердце, бешено бьющееся о ребра, и частое прерывистое дыхание. И вот опять этот звук, разбудивший девочку, - что-то среднее между резким свистящим выдохом и шелестом листвы, как слабый стон. Кто-то пришел к их дому ночью. Она взглянула на маму – та спала глубоким сном уставшего человека. Осторожно переступая босыми ногами через особо громко скрипящие половицы, девочка вышла в сени, надела чересчур большие калоши и, помедлив мгновение, толкнула дверь. Ночь была на редкость ясной, поэтому глазам не потребовалось привыкать к темноте. Во дворе никого и ничего не было, звездный и лунный свет освещал ту же картину, что и представала днем. Только цепной пес в неестественной позе растянулся посреди лужайки. Подавив желание вскрикнуть и позвать маму, дитя спустилось с крыльца. Подойдя поближе, она увидела, что бока собаки ритмично вздымаются. Внезапно со стороны калитки послышался слабый голос: -Помогите… Девочка вздрогнула, пес не шелохнулся. Но странное любопытство было сильнее страха неизвестности. Как можно бесшумнее она подошла к калитке, сдвинула засов и, приоткрыв дверь, выглянула в щелочку. На тропинке, ведущей от дома к лесу, стоял человек. Он практически повис на ограде палисадника, одной рукой придерживая что-то под плащом. Он вскинул голову на скрип, но лица из-под капюшона видно не было. - Кто ты? – да, любопытство сильнее страха. - Помоги мне…- в тихом голосе было столько боли, сколько девочка не слышала за всю свою короткую жизнь. Она шире распахнула калитку и, подойдя к человеку, подставила свое худенькое плечо. Она видела, что так делают взрослые. Он осторожно, но ощутимо облокотился на нее. От незнакомца пахло дорогой, лесом и чем-то неприятно-металлическим. Вместе они вошли во двор, миновали собачью будку, затем девочка остановилась. - Я не хочу, чтобы мама проснулась и испугалась. - Хорошо… Я сяду здесь. Принеси… - странный гость сел и до скрипа сжал зубы, загоняя стон глубоко в себя, –…чистой воды - столько, сколько сможешь, чистую тряпицу и свечу. Последнее слово она услышала уже на бегу. Со спинки кровати схватила новый, еще ни разу не надетый платок, подаренный мамой, со стола – свечку и почти полный кувшин ключевой воды. Чуть не потеряв равновесие на крутых ступеньках, девочка скатилась с крыльца. Незнакомец распахнул плащ, и запах металла усилился. На боку его что-то влажно блестело в свете звезд. - Вот! – она упала рядом на колени, чуть расплескав воду. Странник молча взял у нее тряпицу, обмакнул ее в кувшин, из мешочка на поясе достал горсть каких-то сушеных растений и завернул их в платок. Дрожащей рукой поднес узелок к губам и прошептал слова, которые девочка не поняла, и приложил к ране. И ту же начал медленно заваливаться на бок. - Прижми… - и девочка, преодолевая испуг, изо всех сил надавила ладошками на руку в перчатке. Белоснежный платок быстро чернел, будто вбирая в себя кровь. Но кровь ли? Когда ткань полностью пропиталась и чернота достигла перчатки, послышалось шипение. Человек брезгливо отбросил темный комок, который внезапно вспыхнул, сгорев за считанные секунды. Руки его уже не дрожали, когда он взял свечу, загоревшуюся у него в ладонях, и протянул девочке. - Сейчас воск будет плавиться, покрой мне им рану. Пожалуйста. Он лег на траву, придерживая плащ и рубаху так, чтобы девочке было удобнее. Она склонилась, сосредоточенно поджав губы, и еле сдержалась, чтобы не отпрянуть при виде неровной темной дыры с аккуратными краями, из которой все еще сочилась кровь. Близко-близко поднесла свечу и стала аккуратно маленькими капельками покрывать порез. Чтобы отвлечься, она спросила: - Кто ты? Откуда пришел? Незнакомец посмотрел на нее, и глаза их впервые встретились. Такой пристальный взгляд долго девочка вынести не смогла и, уставившись на пламя свечи, пробубнила: - Просто мама не велит с незнакомцами разговаривать, а я тебе даже помогаю, вот. А вдруг ты какой-то разбойник или, еще хуже, демон, и мою душу заберешь? - Нет, дитя, - и девочка, подняв глаза, увидела, что он улыбается. – Я не разбойник и не демон, душа мне твоя не нужна. Все, что нужно, я у тебя взял, - он кивком указал на горстку пепла, что осталась от платка. – Я пришел из леса за помощью, а ваш дом - первый дом с живыми людьми, который мне встретился. Загнав менее важный вопрос про «живых людей» подальше, девочка все-таки не унималась: - А кто тебя ранил так? И как ты вылечился? Ты колдун, да? - Следи за воском, - она заметила, что капает мимо. – Меня ранил кое-кто очень злой, кое-кто, желавший смерти. Ранил в бою, на войне. Так что я солдат. Да, можешь звать меня просто солдатом. Или странником, или воином. Как твоей душе угодно. Колдун ли я?.. Скорее нет, настоящих чудес я творить не могу. Знаю свойства трав, умею их применять, вот и все. - Но сейчас не идет война, она была очень-очень-очень давно! Все живут мирно… -Видишь ли, войны бывают не только между государствами, народами или людьми. Эта битва не прекращается уже долгие века. И, слава богам, вы про нее не ведаете и спите спокойно. - Расскажи мне! Я не сплю спокойно, так что мне можно, честно-честно! – в порыве любознательности девочка чуть не подожгла плащ, который при свете свечи оказался темно-синим. Рана была уже полностью запечатана, и странник аккуратно сел, согнув ноги в коленях и слегка ссутулясь, чтобы воск не растрескался. Теперь он внимательно смотрел на свою маленькую спасительницу, хрупкую малютку лет семи с темными глазами, сейчас горящими от нетерпения и любопытства, и очень светлыми волосами, буквально серебряными в лунном свете. И в солнечном, понял он. Девочка была седая, как лунь. - Для начала скажи мне, как тебя зовут?¬ - Руна, - чуть потупясь, сказала она. - Что тебе снится, Руна? – он снял перчатку с правой руки и осторожно сжал ладошку девочки. Та от неожиданности вздрогнула, но ручонку не вырвала. Он чувствовал, что этот ребенок отчаянно нуждается в ласке и понимании. Дети не должны быть одиноки в таком нежном возрасте, когда сердца их еще отзываются на каждое колебание окружающего мира и пропускают его через себя, когда даже брошенное вскользь неосторожное слово оставляет рубец на неокрепшей душе, а то и губит едва проклюнувшийся росток стремлений. - Я не знаю... Я оказываюсь каждый раз в разных местах, иногда знакомых, иногда – нет. Я всегда одна, иду куда-то, как будто спешу, но я чувствую, что кто-то идет за мной. Я пытаюсь идти быстрее, но не могу, я хочу оглянуться, но мне слишком страшно. Как будто кожей чувствую, что оно ко мне все ближе и ближе. И каждый раз в конце оно дышит мне в волосы, - к концу нехитрого рассказа Руну уже била мелкая дрожь. Она вспомнила, что ночь еще не кончилась. А значит, придется вернуться в постель. Какое-то время они сидели в молчании. И тут странник услышал тихое: - Скажи, оно ведь меня не догонит? - Нет, - после секундной паузы ответил он. – Сон – это место встречи, поле битвы, это путь, это мечта, это иногда страх, но одно могу сказать точно: никто тебя не догонит, пока ты сама не захочешь быть пойманной. Только твоя воля хозяйничает в твоих снах. Девочка немного расслабилась. Про то, что волю можно сломить, он промолчал. Он взглянул на небо и увидел, что край его стал чуть светлее. И в глубине леса раздался волчий вой, такой далекий, что человеческое ухо его не услышало бы. Пришло время уходить. Странник взял кувшин и начал пить воду жадными крупными глотками. Затем утер губы тыльной стороной ладони и поднялся на ноги. Руна заметила, как он поморщился, но не более, как если бы ему натирали дорожные сапоги. Вместе они вышли за калитку. Девочка с матерью жили на самом краю деревни, их дом был словно далеко откатившаяся от общей горсти горошина, так что не было ни любопытных глаз, ни лая соседских собак. Сразу за забором начиналась опушка леса, переходящая в чащу. Предрассветный туман стелился между деревьями, обещая росистое утро. Где-то в глубине допевал ночную песню соловей, ему вторило журчание никогда не пересыхающего ручья. У тропинки странник помедлил и развернулся к Руне. Та все еще держала свечу в руке. И хотя она не знала этого человека, да и вообще - человека ли, но чувство было такое, будто она прощается с кем-то дорогим. - Ты спасла меня сегодня, и я в долгу перед тобой. Чем я могу отплатить тебе? Девочка немного помедлила, затем выпалила: - Женись на мне! Странник опешил, но затем опустился на одно колено, так что глаза их были теперь вровень. - Я не могу, милая. - Но почему? – в глазах девочки росла волна отчаяния. – Все говорят, что я проклятая, седая, и никогда жениха у меня не будет… - она еле сдерживалась, чтобы не разреветься. - Ерунда! Просто мне запрещено. Да и маленькая ты еще, чтобы думать так. Вот что, - он нежно кончиками пальцев стер слезы с детских щечек, - я придумал, как тебя отблагодарить. - Как? – шмыгнула носом Руна. Отчаяние начинало уступать место любопытству. - Ты больше никогда не увидишь плохих снов. Я заберу их. В лесу, в какую бы чащобу тебя ни занесло, ты всегда найдешь дорогу. Удача тебе будет улыбаться ровно в три раза чаще, чем остальным. Маленькое сердечко забилось чаще от таких подарков. Теперь глаза сияли надеждой. - А мама будет счастлива? А я? - Конечно, - он положил ладони без перчаток на детские плечи. От рук его исходило тепло, и Руне так хотелось ему верить… Но ее мучил еще один вопрос: - Мы еще с тобой встретимся? Вместо ответа странник прижался лбом ко лбу девочки. Теперь от него пахло только лесом и еще каким-то растением, свежо и сладко. Звезды, отражающиеся в его глазах, оказались так близко, что Руне показалось, что она смотрит в небо. И все дурные сны, все страхи и сомнения, гложущие юную душу, уходили бесследно в эту звездную пучину. Глаза ее начали слипаться и последнее, что она услышала буквально на грани восприятия, было: “Возможно…” Проснулась она в своей кровати от того, что кто-то гладил ее по голове. Она повернулась и увидела лицо матери, выражающее смесь тихого счастья, которое свойственно только матерям, глядящим на спящее дитя, и нетерпеливой радости, свойственной всем желающим немедленно обнять выздоровевшего друга. - Прости, я не хотела тебя будить. Ты так сладко спала, а я не удержалась и… - тут Руна потянулась и обняла ее. - Мамочка, теперь я всегда буду так спать! Только вот… - она чуть отстранилась. – Я потеряла свой новый платок.