Дыши

Готы, готы, готы. Призраки, ужастики, мистика и прочая черная лабуда – вот, что мне нравится. Моя одежда – это черные лоскуты ткани, которыми впору только полы мыть. Вот как называет то, как я одеваюсь, отец, но я пропускаю мимо ушей все его замечания по этому поводу. Мой пьющий отец никогда меня не поймет. Моя мертвая мать никогда не воскреснет. Вот так и живем: я, отец и моя тяжелая рок-музыка. С тех пор как умерла мама, прошло пять лет. Когда её не стало, мне было всего двенадцать. Я не плакал на её могиле, в отличие от отца, и вообще не выражал никаких эмоций по поводу её ухода из жизни. После похорон отец накинулся на меня. - Почему ты не плачешь?! – кричал он мне в лицо, и первый раз выпорол меня ремнём. Но даже от боли я не смог заплакать. Я просто никак не мог принять такую внезапную смерть, а он заставлял меня её оплакивать. А я не мог. Отца просто бесило, что на моём лице так ни разу и не промелькнула скорбь. А я ещё не смирился с её уходом. Вещи матери покоились на своих местах, отец их никуда не убрал, и долгое время у меня было ощущение, как будто она только что ушла в магазин и должна скоро вернуться с пакетом вкусняшек. К горлу подступал комок каждый раз, когда я пробуждался от этих обманчивых мыслей и оказывался в суровой реальности. Спустя месяц после похорон я почувствовал что-то странное в груди. Я включил группу, которую очень рекомендовал мой друг, это была рок-группа. А молодой певец так кричал в микрофон о своей боли, словно ему самому было больно. Певец призывал отпустить боль, призывал закричать вместе с ним. По моим щекам впервые за долгое время побежали дорожки слёз, и я поспешил закрыть свою комнату на замок, чтобы отец ненароком не увидел моей слабости. Вновь и вновь в моём плеере играла эта мелодия. Я стоял на краю крыши многоэтажного дома и кричал о своих душевных муках. Только наедине с собой я разрешал себе выплёскивать внутреннюю боль наружу, что скапливалась во мне долгими годами. Открыл рот и закричал, что было мочи. Это был мой личный крик души. Я кричал вместе с певцом, я орал вместе с ним припев: «Просто кричи! Продолжай кричать! Продолжай кричать, пока не отпустило! Тебе больно? Кричи!» Отец же ни разу за пять лет не видел моих переживаний. Почему-то перед ним я старался выглядеть бесчувственным. Его бесила моя якобы «непробиваемая сущность». Он постоянно меня обвинял в этом и слово «непробиваемый» из его уст звучало как обвинение. Я смотрел, как его ненависть ко мне росла день ото дня. Но я не мог показать ему свою слабость. Может, просто не хотел. Должен же кто-то в семье оставаться сильным, я взвалил это бремя на себя. Отец не видел моей скорби и поэтому считал, что её вовсе нет. А мой новый стиль в одежде его ещё больше выбешивал. С каждым новым днём выпитого им алкоголя за день становилось все больше и больше, а все наши разговоры заканчивались ссорой. Да, мы часто ругаемся, да, он часто напивается, да, я мог бы попробовать войти в его положение, но с каждым днем наши отношения все больше скатываются до враждебных. Я не снимаю свои наушники в школе, не расстаюсь со своей музыкой на улице, и я перестал снимать наушники дома. Рок-дива своим криком вошла в мою жизнь, и я растворился в ней до остатка. Рок-певец охрипшим и прокуренным голосом пел мне о боли, и я искренне разделял его чувства. Прошло не так много времени, а мои отношения с отцом в корне изменились с отрицательных до резко-негативных. Каждый вздох в этой грязной квартире был наполнен взаимной ненавистью. И когда это мы успели скатиться до такого безнадёжного положения в семье? Со смертью мамы мы оба перетерпели что-то страшное, и внутри каждого из нас что-то надломилось. Синюшные вены выступали на потном лбу. Меня воротило от запаха перегара, и я вырывался, как мог, но был слишком слаб. Моя слабость погубила меня. Несколько полос красной кожи украшали мою спину и бёдра. Он лупил меня со всей силы своим армейским ремнём, а я орал и визжал как ягненок, по моим щекам стекали жгучие слёзы страха и бессилия. Отец прекращал меня бить, только когда я начинал плакать. Вот такое его внутреннее успокоение - видеть мое несчастное лицо и слёзы. Отец напивался до такой степени, что больше не мог контролировать себя и свою животную силу. - Ты мерзкий сучёнок! Нахрена ты так вырядился!? – однажды сорвался отец, схватив меня за грудки, когда я вернулся из школы. С моих ушей слетели наушники, и я услышал лишь конец его фразы. - Выглядишь, как педик! – кричал он. – Твоя мать умерла! Думаешь, ей понравилось бы, узнай она, что всё это время она растила педика!? А твои друзья? Твой друг, этот Лейн, с которым ты постоянно якшаешься, он, что твой пихель? Это он да? Наверняка это он! Тон, с которым разговаривал отец, поверг меня в шок. Да, мы часто друг с другом пререкались, но таким я видел его впервые. А это новое обвинение по поводу ориентации в мой адрес. Как он вообще пришёл к такому выводу? - Я тебе покажу, как давать в зад, педик! Сейчас ты нагоришь на свой зад! – с этими словами он достал из петель штанин свой ремень и несколько раз меня ударил. Я принял позу эмбриона, скукожившись у стены. Обида за ложные обвинения разливалась в моей груди жгучим кипятком. Это было несправедливо! Это было чертовски несправедливо! Я получал за то, что он сам себе понапридумывал! Я дернулся к входной двери, но меня резко отдернули назад. Затрещала одежда – ткань рвалась под резким давлением сильных рук. Я кричал от боли, пытался вырваться, но остановить это безумие было не в моих силах. Отец бил меня, пока я не потерял сознание. Его красные глаза, налитые кровью, пускали молнии. Я испытал самую страшную физическую боль, какую только мог себе представить, просматривая кровавые фильмы ужасов, где маньяк-садист бегал за несчастными людьми с бензопилой. Я чувствовал себя одной из жертв того фильма. Когда я очнулся, в доме никого не было. Я долго плакал, глядя на изуродованное синяками лицо. Ни одно слово «извини», «прости», «мне очень жаль», «давай попробуем просто все забыть». Ни одно из гребаных слов, гребаного списка слов с извинениями, ни одно не восполнит все то, что пережил я в тот час, когда он избивал меня, словно хотел забить до смерти, как какое-то животное. Я видел свою кровь и размазывал её по зеркалу в ванной, я смотрел на свое красно-синее тело и не мог увидеть в нем ничего знакомого. Прежнего меня больше не стало. Я одел наушники, включил плеер, напялил на больные плечи куртку и ушёл из адского дома отцовской жестокости.