In my head

***

      Мои мысли натыкаются на преграду, и это странное ощущение не выводит из себя лишь потому, что его вызывает присутствие её запаха. Я слышу невнятный гам чужих голосов где-то за пределами комнаты и то, как вода тихонько капает из неисправного крана в её ванной. Старого с ржавеющим клапаном крана. Я и раньше об этом думал: неужели то, что создается, должно потом стать прахом? Но теперь понял, что прах и есть то, что должно стать новым.       — Ты не можешь помочь им.       Само присутствие старой шлюхи в этой комнате настолько неправильно, что кажется, будто фальсифицировано. Губы сжимаются крепче, когда я отрываюсь от подушки, чтобы заглянуть в один здоровый глаз. В моей ладони — вечный пример того, что невозможно думать без наличия раздражителя. Пока мёртвая оса не укусит тебя, то не обязательно и грызть локти.       — А ты не можешь быть в её комнате, — коротко отвечаю я, откидываясь обратно на тёмное покрывало кровати и упираясь взглядом в безграничную пустоту потолка.       — Ты собираешься прятаться здесь вечно? — игнорирует меня О'Хара. — Какой у тебя план, Тейт?       Взвывая про себя, я крепче сжимаю кулаки: почему они не могут просто оставить меня, если не понимают?!       — Эта семья идеально подходит! — продолжает шелестеть по ушам старая карга. — Мы столько к этому шли, ты не можешь всё бросить просто из-за какой-то...       — Заткнись!       Все возможности мозга, все силы и сокровенные тайны не помогут свободе ощутить себя. Потенциал изгиба мышцы по своему приказу делается скорее не тем, кто управляет, а управляемым. Тиран, который приказывает себе каждое движение, мёртв. Остались лишь те малые колыхания, похожие на плохо заточённые штыки, упирающиеся в бока в целях разбудить тебя и заставить беспрекословно повелеваться.       — Она поймет, что ты была здесь, а ведь она запретила убирать в её комнате, — монотонно говорю я, — думаю, здесь не обошлось без мистера Хармона.       — Ты ни разу не показывался ей. Я не понимаю, чего ты хочешь добиться тем, что просто следишь...       — Она другая. Она... заставляет меня что-то чувствовать. Я ничего не буду делать, пока не пойму, что это. — Я закрываю глаза, чтобы пропустить через себя новую порцию аромата мятного чая, амбры и мускуса, а потом думаю, что ошибаюсь в каждой ноте, что не смогу подобрать ни одного верного названия. — Мне нужна ясность.       Ясность — это вспышка смысла, полупроводник идеи, высоковольтный провод чувства. Вся философия, религия, смыслы и концепции, все действия и парадоксальность моего полу-бытия, кажется, теперь сокрыты в этой "ясности".       — Ты погубишь...       — Я же сказала, что вам не нужно убирать в моей комнате!       Я ещё не поднимаю век и головы, лёжа на покрывале, вышитом тёмно-изумрудными нитями, и всё равно чувствую её присутствие даже до того, как с чувственных губ срывается первый звук. Она скидывает сумку на пол, стремительно вышагивая мимо О'Хара, которая со своим вечно деловитыми видом стоит ещё какое-то время в дверном проходе, устремив взгляд единственного глаза в неизвестном направлении.       — В вашей ванной подтекает кран, я хотела посмотреть. — Она явно мнётся, и я, поднявшись на локтях, злобно смотрю на старую каргу. Очевидно, что она здесь и так задержалась.       — Я попрошу отца или вызову сантехника!       Девушка всеми силами пытается не смотреть на неё, и я бы тоже не смотрел. Она становится близ письменного стола из старого лакированного дуба и водит тонкими пальцами по корешкам каких-то книг, перекладывает их, создавая видимую занятость. Мойра нерешительно отступает назад, одаривая меня больше усталым и мутным, нежели осуждающим взглядом. В это мгновение я вдруг ощущаю непосредственную связь, нежеланную, но прочную. Связь, которая может быть только между тонущими в одной дырявой шлюпке людьми. Вот только дерево нашего корыта уже давно сгнило и разложилось на самом дне океана, и это значит, что каждый сам за себя.       Дверь закрывается за фигурой старой домработницы, и раздражительный скрип несмазанных петель щекотливо ложится на изгиб ушной раковины. Вайолет едва слышно выдыхает и оборачивается, упираясь утомлённым взглядом в свою кровать, в рифлёную ткань покрывала. В меня? Она моргает чаще обычного, и я считаю каждый взмах ресниц, кончики которых выжжены варварским солнцем. Ровно двадцать восемь до того, как вязанный кардиган летит на комодную тумбу, а заношенные "конверсы" в сторону двери. Она стягивает резинку, распуская собранный на голове пучок, и русые пряди рассыпаться по плечам и спине, там, где кружевная майка не скрывает белоснежную кожу.       Бывают подарки судьбы, когда предвосхищая своё счастье, ты падаешь вниз. Основательным кажется лишь скорость падения. Потому что все падают, но это ни в коем случае не означает то, что земля наконец-то обретает их, не означает и то, что почва продавливается под натиском тел. Возможно, она хочет разглядеть каждого лучше? Испытать. Не знаю, но всё равно это ещё не говорит об ушибах, травмах, ссадинах, новых взлётах и новых целях. Бывает, падение это длится целую жизнь, а в моём случае и смерть. Ранее не случалось, чтобы мой спидометр зашкаливал, показывал запредельных значений. Теперь же, когда Вайолет забирается на кровать, укладываясь так близко, что если чуть сдвинет руку, то непременно коснётся меня, я уверен, что наконец приобретаю неисчисляемую космическую, и столкновение с поверхностью теперь неминуемо. Оно кроется всего за несколькими ударами её сердца.       Я пропускаю через себя каждый её вздох, чувствую как в мой нематериальный труп шелковыми нитями вплетается её запах. Хотел бы я присвоить его себе, забальзамировать. Где-то поблизости монотонно капает вода, подтекает кран, а я уже не могу вспомнить где. Я медленно поворачиваю голову в сторону девушки, и кончики её светло-русых волос, рассыпавшихся по подушке, впиваются в мои щеки и глаза. Для меня это бальзам, а не боль. Её взгляд исследует потолок, как бы исследовал целую вселенную: он так же пуст, как и безразмерная материя, так же беспощадно холоден. Её зрачки неподвижны, и сбоку они видятся мне глубокими черными трещинами. В них вмещается столько суицида, что хватило бы всему человечеству.       Я спускаюсь ниже, не спеша исследую взглядом каждой сантиметр полу-прозрачной кожи и стремительно пропускаю складки одежды, изгибы лёгкой ткани. Если бы не многовековая разочарованность в существовании всевышнего, то я непременно молился бы, чтобы это мгновение не оказалось очередной иллюзией моего нездорового сознания. Её ладони раскрыты и истерзанные запястья находят место всего в нескольких дюймах от моих. Мне чертовски не удобно косить на них взгляд из такого положения, но я отчего-то боюсь даже шелохнуться. Только сегодняшним утром, под аккомпанемент разбивающихся о керамическую раковину капель, Вайолет "рисовала" тонким лезвием на них узоры. Я стоял за её спиной и знал, что она делает это лишь для того, чтобы узнать насколько она тонка, насколько нежна и не востребована. Как чёрный фрагмент из пазла рассветного неба.       Ровно сегодня я понял, что пропасть между ней и всеми остальными измеряется вертикально, им не докричаться, она не услышит. А мне? Меня она услышит?       Я задерживаю дыхание и осторожно отрываю руку от покрывала, с немыслимой аккуратностью в движениях миную её ладонь, пальцами зависаю над самым свежим шрамом, горизонтально рассекающим бледную кожу чуть выше запястья. Я думаю, что, наверное, согласился бы умирать каждый вторник, лишь бы иметь возможность коснуться этих её узоров, прозрачных вен, синяков и ломаных паутин ссадин. К чёрту, каждое утро бы согласился.       Каждую минуту в этом трёхэтажном склепе я согласился бы умножить на год, лишь бы её стеклянные пальцы ответили бы мне, почувствовали бы. Я бы дожидался её последнего вздоха целую вечность и украл бы хрупкую тень, всюду носил бы с собой, хотя мне и некуда ходить. Возможно, я бы совсем не был так одинок.       Но сейчас наступает то мгновение, когда я вдруг чувствую, что моё предложение приняли. Я вновь умираю, или возрождаюсь; я чувствую, как она медленно поворачивает голову и перехватывает мой взгляд. Цветочный мёд в её глазах отражает изумрудные кроны высоких дубов на покрывале, а зрачки больше не трещины, теперь они две летящие сквозь вселенную кометы. В них столько суицида, что на мою шею щекотливо ложится тройное обвитие. Оно становится туже, удушливо стягивая горло, когда девушка едва поднимает руку, чтоб я наконец коснулся тонкой корочки запёкшейся крови. Мои пальцы рисуют незримую линию вниз по её ладони, пока она ведёт рукой и, едва коснувшись самых кончиков пальцев, проскальзывает между ними, переплетая наши руки.       — Ты расскажешь мне свою историю?       Вайолет произносит это шёпотом, но мне кажется, будто она кричит. Прямо внутри. Прямо изнутри меня. Я зачем-то начинаю истово вдыхать и выдыхать, будто мне это нужно, будто гипервентиляция атрофированных лёгких спасёт от передозировки ощущений. Будто я снова чувствую пульс вселенной. Я — его артерия, которая, сокращаясь, выталкивает новый поток необъяснимой желчи естества человечества. Рука держит что-то хрупкое и прекрасное, но не обладает этим. А она будто способна оживлять единственным прикосновением полупрозрачной кожи к холодному предмету. Микроинфаркты мёртвых пор. Они, задевая взрывом друг друга, как очаги возгорания, бегут по моей грудной клетке и, поднимаясь выше, пропадают за ушными раковинами.       — Если ты расскажешь свою, — говорю я ещё тише её, пытаясь побороть страх перед собственным голосом.       Девушка медленно кивает, щуря неестественно большие глаза, отчего вокруг век собираются мелкие сети морщин. Свободной рукой я аккуратно приближаюсь к её лицу и самыми кончиками пальцев, едва касаясь, пытаюсь разгладить хрупкие паутины. Она часто моргает, и я чувствую, как мягкие ресницы щекочут мои пальцы. Легкая улыбка касается её чувственных губ, а тонкие пальцы чуть сжимают наши переплетённые руки. Я больше не слышу, как где-то капает вода. Я больше не чувствую петли на своей шее. Вайолет готова меня слушать.