In my head

***

      Пустота всегда была полна. Она всегда была наполнена всем из-за отсутствия чего-либо конкретного, потому ее так легко не воспринимать и даже забывать. Черт, да это убеждение так же старо, как заевшая пластинка Патрика Моррисси, ставшая теперь саундтреком маленького мира в этом трехэтажном склепе!       Звук, почти незаметный, сначала даже кажется, что вымышленный, бежит дрожью по деревянными панелям, коими обшиты паршивые, пропитанные гнилью стены особняка. Он настолько слабый, что задаешься вопросом целесообразности действий только тогда, когда уже стоишь за ее дверью и не понимаешь, откуда взялись нелепые сомнения. Что останавливает тебя войти? Что рождает такую осторожность и... смущение? Кажется, что от услышанного станет ясно. От восприятия чистого звука старой вертушки сразу станет понятно почему и как.       Но ничего подобного не происходит. Наглый день с назойливым светом превращается в ночь, а я продолжаю сидеть на полу, привалившись спиной к тумбе, на которой патефон все еще рождает динамику альбома 1988 года. Обхватив колени руками, не свожу глаз с девушки, которая откладывает какую-то подтрёпанную книгу и, бесшумно соскользнув с кровати, снова подходит почти вплотную ко мне, чтобы заново завести пластинку. В который раз она это делает? В которой раз не замечает этого жуткого несоответствия, диссонанса?       А что, если такие ощущения рождает совсем не инди-рок? Что, если это ее присутствие? Что, если это она сама? Вайолет Хармон. Сейчас кажется, что моя находка скрывается даже от самой себя.       Небрежно откинув ниспадающие на лицо светло-русые пряди, она вдруг обхватывает себя руками, будто в попытке согреться; ногти, окрашенные в черный или же темно-синий (отсюда мне разглядеть), впиваются в обнаженные плечи, оставляя после себя следы — алые полумесяцы. Ее кожа настолько бледна, сказать бы прозрачна, если приглядеться, в особо нежных местах можно заметить хрупкую сетку голубовато-лиловых сосудов — паутину жизни в миниатюре.       «Everyday is like sunday       Everyday is silent and grey... »       Бархатный баритон, ретроспективный мотив и необъятная пустота там, где я жду наполненности. Своими чрезмерно большими медовыми глазами, затягивающимися поволокой на припеве, она рождает во мне самое острое ощущение вакуумной пустоты внутри, где-то меж ребер. Слишком жестоко. Разве может это существо быть таким жестоким?       Единственное, в чем я могу признаться по прошествии какого-то времени в режиме немого наблюдения, так это в ее власти надо мной. Власти необоснованной, но сильной. Власти такой, какая всегда является пороком, потому что причиной для неё и её распространения всегда есть она сама. Слабый нерв начинает оживать, когда ему дают место, когда на него давят, когда через него идет импульс, сообщающий о чем-то знаменуемом. Вайолет Хармон располагает этой властью, хотя сама, кажется, и не догадывается.       «Come, come, come - nuclear bomb... »       Единственная надежда — это слабый смысл, пробивающийся через стену музыкальных строк, который я начинаю улавливать, когда вслед за девушкой опускаю веки. Теперь уже не подступают звери, как было раньше. Теперь все по-другому.       Я у нее за спиной. Ровно так же, когда она впервые вошла в эту комнату, когда привязала мою слабость сладостным ароматом, что теперь я так же могу отнести ко власти. Она все еще стоит, обхватив себя руками, прикрыв усталые глаза и едва заметно покачиваясь в такт мелодии. Неспешно, даже осторожно, я собираю ее золотистые волосы в руку и бережно перекидываю через плечо, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы. Она замирает, но веки не поднимает. Я вдруг становлюсь еще ближе, почти катастрофически близко, наклоняюсь к обнаженным плечам и шее, щекоча дыханием фарфоровую кожу, хотя не уверен, какое оно — горячее или холодное. Мурашки, кажется, проникают даже под ее тонкое платье с орнаментом из цветущих садовых роз. Прикосновение. Мгновенное, но осторожное. Я все еще не уверен в температуре собственного тела, потому скольжу по тонким плечам лишь самыми кончиками пальцев.       Потеря в колыбели ее любимого Моррисси, живая материя приглушенного света старой люстры — все то, что делает воздух вокруг слишком густым. Зрение туманится, ход мыслей уже неуловим. Она наконец опускает руки, давая мне больше пространства, и с едва слышным вздохом откидывает голову назад. Перед тем как наконец выполнить прыжок, не стоящий рядом ни с каким другим экстремальным удовольствием, я подмечаю то, что она до сих пор не открыла глаза. Ресницы ее едва заметно трепещут, но я уже опьянен слишком стойким знакомым ароматом, уже чувствую сладость ее прозрачной кожи на губах. Сдавленный вздох, новая порция мурашек, а мои руки скользят вниз по плечами к запястьям, осторожно поглаживая в такт движениям губ.       «And on your face...       On your face... »       Ее щеки горят, что разглядеть не трудно даже в приглушенном свете комнаты. Она отвечает, хоть осторожно и неуверенно: холодные, но волнующие, заставляющие звенеть от напряжения нервные окончания прикосновения тонких, хрупких, изящных пальцев на моей спине. Помутнение рассудка — не что иное, как ощущение гравитации. Я решаю, что пора спускаться ниже: с дурманящих губ на нежную шею, а после и на ключицы, исследуя каждый сантиметр материи по очереди. Это не может наскучить, от этого просто невозможно устать.       — Вайолет?.. — шепчу я, оторвавшись от своего исследования лишь на мгновение.       Веки ее все еще прикрыты, что не скажешь о губах, которые жадно глотают воздух, будто его может не хватить. Она не слышит меня, или не хочет слышать. Поэтому тонкие лямки ее платья соскальзывают с хрупких плеч лишь с моей помощью. Садовые розы спускаются вниз, открывая моему взору целый мир для изучения. Снова вздох, уже граничащий со стоном, когда мой поцелуй прерывается на выпирающей грудной клетке. Ее тонкое тело под моими губами пульсирует жизнью, слишком буквально. Я слышу этот стук, этот ритм, на фоне которого приглушаются даже ноты и отголоски слов песни. Она жива.       — Вайолет?       Ее сияющие глаза цвета меда слишком резко открываются. Настолько резко, что я не готов еще открыть свои.       — Everyday is like sunday, everyday is silent and grey.       Ее голос мелодичней самого Моррисси, как по мне. Она снова возвращается на свою кровать, подхватывая толстый переплет какого-то детектива и даже не замечая моей ироничной улыбки и усталого, пустого взгляда все с того же места на полу у тумбочки. А что, если я позволю ей увидеть? Разве ей будет до этого дело? Она слишком жива. Даже этот чертов англичанин, записанный на древние пластинки, еще жив. А я нет.       Патефон можно зарядить, чтобы прослушать пластинку заново, а ту пустоту меж ребер заполнить можно лишь мнимо. Самообман — еще одна химера из шкатулки моего эскапизма.