XV
22 июня 2020 г., 18:06
НИКО
Метель накрывает нас снежным одеялом практически мгновенно. Приходиться окунуться в заботливо потрепанную гончими телогрейку поглубже. На удивление, город отстаивал свои права перед непогодой достаточно стойко — пики зданий продолжали возвышаться над грудами снега, который в центре Манхеттена идти так и не перестал. Картографическая память — это больше к отпрыскам Афины, но местность быстро выстраивается в голове чередой необходимых путей и кварталов. Пятая авеню по привычке набита занесенными, словно покинутыми (надеюсь, так оно и было) рядами машин. Только на этот раз никто не издавал невротичного сигнала, разгоняя стадо автомобилей. Наивное ощущение, что звук подъезжающей снегоуборочной машины вот-вот разрежет изголодавшуюся тишину города, а проспекты оживленно загудят прохожими отзывается во мне чувством хреновой надежды. И ее приходиться травить точно вредное насекомое. С тишиной я поторопился. Аполлон передвигается по снежным заносам медвежьей поступью, раз за разом выдавая греческий бранный словарь, когда его снегоступы проваливаются глубже в белесый покров снега. Оно и не удивительно — солнечный божок привык охотиться в условиях помягче. Он пыхтит и скалится, каждый раз, когда снег комьями оседает на его меховом воротнике. И очередное чувство дежавю не покидает моего сознания, потому что мысль больше походила на занозу, загнанную под кожу и начинавшую сочиться гноем. Олимпийцы — недееспособные дети, борющиеся за право быть замеченными. И когда-то этот механизм вызывал у полукровок чувство вины и работал на правах должников. Только с каждым новым поиском коллекторы требовали все больше, а терпения оставалось все меньше. В какой-то момент пришла жгучая, рвущаяся наружу ненависть. И если бы не она — возможно, я был бы уже мертв. — Кого тебе пришлось предать, чтобы выжить на Олимпе? — бросаю через плечо, когда недовольный хрип белобрысого привлекает к нам все больше внимания. — О чем это ты, сынишка Аида? — Похоже на то, что олимпийская сноровка канула в Лету, вместе с вашим хваленым величием. А лучший ваш девиз, если не ошибаюсь, не получилось украсть — рискни предать. Математически простая формула работала на олимпийцев безотказно. Для них задетая гордость — язва во всю ширину их безграничного эго. Потому, наверное, солнечный божок перестает пыхтеть, а со свистом втягивает морозный воздух. — В этот раз, все несколько сложнее, чем ты думаешь, но в чем-то ты прав, — Аполлон перебрасывает через плечо колчан со стрелами. — Хочешь жить — умей вертеться, верно? — Кого ты предал? Божок уставляется на меня в кривой усмешке. — Сам себя, наверное. Еще больше олимпийского пафоса под соусом добродетели. — Аид, — членораздельно, как и всегда, — это он заточил их? Светловолосый качает головой. — Говорю же, все несколько иначе. Уран не шел на уступки. В его планы не входила победа, да и от Олимпа проку ему мало. Он считал олимпийцев — заразой, атавизмом, необходимый вырезать как больную скотину. Ему не нужен был Тартар, чтобы заключить нас. Первородный бог оказался куда более смышлёнее, чем мы думали, — улыбка выходит пустая, будто божок смотрел в глаза бездне. — Если не Тартар, то что может навредить богам? Представление об олимпийцах всегда давало ощущение бесконтрольного могущества, но сколько бы раз они не попадали в переделку, каждый раз имелся путь отступления, который приводил к неминуемому возврату механизма на свое прежнее место. И он до идиотизма прост: очередное столкновение божественных идиотов, очередной смертельный поиск, очередное пророчество с толикой пафоса и слабоумия, счастливый конец для всех кроме нас. В глазах Аполлона, в ответ на мой вопрос, на этот раз читалась только безнадега. — Прорицание, знаешь ли, вещь крайне нестабильная. Сегодня ты знаешь только то, что в придорожном кафе скиснет молоко, а завтра можешь предречь судьбу человечества. Только иногда это все равно никого не спасает… — Кроме тебя, — подытоживаю я за олимпийца. На этот раз Аполлон оборачивается на меня в злом оскале. Глаза божества наливаются опаляющим сиянием, на которое больно смотреть. — Я не мог им помочь. Уран и его армия напали ровно срок и тогда я уже был на пути к вам. Видение всегда было неясным, когда дело касалось их заточения, но я понимал, что дело не в Тартаре, Аиде или свержении с Олимпа. Это всегда было расплывчато до того момента, пока я не оказался там. Голос божка обрывается словно струна. — Ящик Пандоры. То, что было создано Зевсом в наказание людям — иронично стало главным проклятием олимпийцев. Еще один артефакт и еще одна загадка со звездочкой. Из того, что сразу приходит на ум миф о нецелесообразном использовании даров Зевса, который из ревности к свободе людей, заключил в сосуд все несчастия человечества. Еще одна байка на тему алчности греческих богов. — Уран использовал его как приманку? Он снова качает головой, наблюдая за тем, как очередная высотка зябнет под кромкой снега. Былая неуклюжесть сводиться до размеренного, неторопливого шага. Мы сворачиваем в очередной проулок, а карта Манхэттена, выстроенная в голове по памяти, указывает на необходимый квартал магазинов. — У этой вещицы простая логика: свято место — пусто не бывает. Как только фригасы, адские гончие и прочая мерзость покинула его, ему нужна была плата. Значит, на этот раз Аид оказался не причем? Потому тени продолжали отзываться? — Олимпийцы стали отличной валютой для артефакта, — говорю, продолжая наблюдать за реакцией божка. — Не подавись желчью, сын Аида. Разговор как будто себя исчерпал. На этот раз у олимпийцев не на кого рассчитывать. Разбитый лагерь полукровок не представлял никакой угрозы для Урана и его приспешников, а из той кучки божков, которые остались вряд ли можно найти тех, кто сможет (или захочет) противостоять ему. Потому, наверное, взгляд Аполлона напоминает мне знакомый взгляд карих глаз Чарли. Вспоминая мифологию на ум почему-то идет только та самая выжженная, отравленная и запрещенная. — То, что осталось на самом дне — надежда? — Ведь ей, чтобы жить — суждено умереть, — теперь очередь божка смотреть на мою реакцию. Конечно, куда без этого, твою мать. Перед нами расстилается череда потухших вывесок. Сверяясь со списком Калипсо, пытаюсь разглядеть магазин машинных запчастей или станцию технического обслуживания. Тени привычно клубятся вокруг, будто специально разделяя пространство между мной и Аполлоном. Взгляд цепляется за покосившиеся буквы нужного здания и ноги сами пружинят от белой заснеженной полосы. В голове на несуществующей полке «значимо» откладывается наблюдение о том, что по пути нас никто так и не встретил. Возможно, дружеский прием Урана отложен до лучших времен. — Хочешь поговорить об этом? — буднично интересуется спутник, поравнявшись со мной. — Или может быть о ней? Стигийская сталь предупредительно звякает о ножны. Есть темы, которые не стоит поднимать — вот о чем говорит этот звук. Но Аполлону об этом хорошо известно. — Знаешь, мне непонятно другое, — едва слышно бросаю я, — как так вышло, что ты единственный, кого Уран решил пощадить? И что ты предложил ему взамен? На этот раз божок выглядит обескураженным. Но вопрос повисает в воздухе, сковывая движения нас обоих. Светловолосый усмехается, глядя на то, как меч возвращается в ножны. — Хочешь сказать, я — предатель? И потому все это время таскаюсь с вами? — Я хочу сказать, шевели задницей. На кону жизнь моего друга. Слова как-то неохотно слетают с языка, но мы оба делаем вид, что это по части мужской солидарности. От сентиментальностей клонит в сон, но дело на этот раз обстояло несколько иначе. Лицо Лео всплывает перед глазами как маркое, алое пятно — под стать ему самому. А кадр с тем, что осталось от его ноги под окровавленным полотном ткани, заставляет съежиться. Хаотичный рой мыслей касается и знакомого лица Джексона, который в холодном помещении коллектора просит об очередной услуге, которую я выполнить не в состоянии. Чертова самоотверженность, хренова самоотдача. У каждого своя цена выживания. И Вальдес поплатился сполна. С ними все в порядке. Со всеми нами. Однажды. Будет. В голове эта мысль звучит менее абсурдно, чем на бумаге реальности. Люк крыши здания поддается неохотно, будто не желая видеть новых посетителей. Когда к моим потугам подключается божок, глухой скрип разносится на многие километры. На полке «значимо» очередная пометка — сейчас Уран занят чем-то более важным. Внутри нерабочей мастерской пусто. Как будто в последний момент эвакуация могла кому-то пойти на пользу, но встречаясь с замершей фигурой мужчины, вжавшегося в стекло желудок сводит судорогой. — Наблюдать за собственной гибелью, — многозначительно добавляет Аполлон. — Заткнись, — брошенное в пустоту помещения. Детальное описание необходимых составляющих, оставленное богиней, помогает мало, но список не предполагал большого количества «ингредиентов», потому ощущение, что у нас еще есть время устойчиво поселяется где-то между вздохами и очередным матерным прилагательным. Надежда — хренова пыль, брошенная в глаза действительности. Простые элементы должны стать продолжением Горячего Вальдеса. Создается ощущение, что складывать его по частям придется в буквальном смысле. Руки немеют от холодного касания очередного металлического предмета, когда голос божка выводит меня из сосредоточенного транса: — Прежде, чем мы вернемся, ты должен кое-что узнать… — Если это очередное невнятное пророчество, можешь оставить его при себе. — Это касается Бьянки, — глаза сами натыкаются на белобрысое лицо божка в полутьме помещения, — и Беатрис. Хренова реальность. Чертовы боги. Она не причем. Оставьте ее. Это то, что разбивалось о спины Охотниц. И это то, что было поглощено мертвенной тишиной Арго-II на которое она так и не вернулась. Мысли увлечены только списком, а сосредоточенные движения продолжают из хлама и материалов раскладывать необходимые детали будущего протеза. Они обе здесь не причем. Вспоминаются слова Аннабет, что бегущей строкой шумят в сознании. — У тебя есть шанс вернуть ее воспоминания, — его голос эхом пружинит от стен. Мне этого даже много.***
Раньше это выглядело куда более пафосно. Возвращение из очередного поиска, ликование лагеря, поддержка твоего героического образа — так ты себя чувствовал, Джексон? То, как на тебя все смотрят — это всегда бесило больше всего. Мессия сошедший к простым смертным в виде идиотской ухмылки и котлована идиотских шуточек. Вечный лидер, соревнующийся с Грейсом за право лучшего бицепса Великой-мать-его-Семерки. Как ты справлялся с этими взглядами? Справляешься. Отчаянье отравляет сознание ошибками во времени. И мне хочется верить, что это только ошибка. Попытки связаться с Перси на пути к лагерю оказались тщетными и дыра, образовавшаяся где-то между ребер, продолжала наполняться жидким металлом безнадеги. Лица лагерных ребят кажутся далекими и чужими, как будто бы неустойчивая конструкция из игры в Дженгу потеряла свой последний значимый элемент. Как мы справимся без Джексона? Вопрос, у которого нет ответа. Хейзел бросается ко мне едва ли не раньше самой Калипсо. Руки последней продолжают алеть словно та совсем недавно закончила орудовать кистью и красками. Только заметив в ее руках скальпель, безоблачный образ распадается на созвездия. Из какой-то другой жизни приходит воспоминание о том, кто еще любил рисовать. Помнит ли она об этом? За грудами знакомых чужаков не получается разглядеть койки Вальдеса, но каким-то седьмым, запоздалым чувством приходит понимание, что мы все-таки успели. Кто-то из домика Гефеста пытается растормошить меня, но сестра своевременно увлекает меня в сторону, пока толпа облепляет Аполлона, а стигийская сталь не сверкнула обнаженной в полутемном помещении подвала. Мы устраиваемся в отдаленной части подвального помещения, когда усталость пластом бетона укладывается на мои плечи. Будто читая мои мысли, сестра помогает мне усесться на стул. — Я знала, что у тебя выйдет, — сжимая мою холодную ладонь, бросает Хейзел. — По-другому и быть не могло. В ее глазах пляшут те самые огоньки надежды, несмотря на поблескивающие в свете керосиновых ламп слезы. Объятия сестры не акт жалости. Она буквально закрывает меня ото всех пытливых и не нужных взглядов, как будто понимая, что это именно то, что мне и нужно прямо сейчас. — Как он? — вопрос тонет в вороте вязаного свитера Хейзел. Она вздрагивает, но не разжимает кольца рук, окутавшего меня словно одеяло. Лео был для нее чем-то особенным. Я знаю это потому, как подрагивают ее ладони на моих плечах. — Пайпер вытащит его, если Калипсо позволит. Эта идея с протезом — обезьяна с гранатой. — Других не держим, — от сестры веет запахом корицы, который казался аляповатым в подвальном помещении кафетерия. Наконец, сестра прижимается своим разгоряченным лбом к моему лбу, заглядывая в литое золото ее глаз. Желание оттолкнуть ее, задвинуть чувства поглубже, пометить удушающую усталость знаком «нерелевантное» растворяется в безграничной благодарности, которая в нынешних условиях что глоток свежего воздуха. — Почему ты не злишься на меня? — слова сами слетают с языка. — Из-за Фрэнка и плана Перси? Сестра сжимает мои плечи еще крепче, будто стараясь отогнать непрошенные мысли словно кошмары. — Это же Фрэнк, — ее губы расплываются в улыбке. — С ним все будет в порядке. И даже если бы ты попытался остановить его… В конце концов, ты бы не смог остановить этого здоровяка. От ее слов сквозит такой нежностью, что складывается впечатление, что я непрошенный гость в ее ворохе эмоций к Чжану. Брато-сестринские отношения никогда не касались их отношений с сыном Марса. Никто не обещал кровавой вендетты, в случае, если у Фрэнка хватит смелости обидеть Хейзел. Только вот ощущение, будто он справлялся с ролью охранника для нее куда лучше меня самого. — Как думаешь, она — хороший знак? — осторожно спрашивает, усаживаясь напротив меня сестра. Для кого угодно, кроме меня. — Думаю, да, но в нынешних обстоятельствах сказать сложно, — глаза сами утыкаются в пол, в поисках поддержки. — Если она ничего не помнит, тогда у нас есть проблемка с тем, как… — Нико. Мягко. Спокойно. Доброжелательно. Так как могла только Хейзел. — Я пыталась поговорить с ней, она жутко напугана. Помещение наполняется лязгом металла. Кто-то помогает реорганизовать пространство подвала под операционную. Сказать, что это откровенно хреновая идея не хватает ни сил, ни желания. А все потому, что другого варианта все равно нет. Уилл Солас пытается разжечь костер из старых листовок с логотипом придорожного кафетерия, чтобы нагреть воду для обеззараживания ран Горячего Вальдеса. Аннабет маячит рядом с Калипсо, переговариваясь с кем-то из домика Гефеста. Аполлон руководит процессом, помогая перетащить окровавленное тело Лео на операционный стол. Пьеса, разыгранная по ролям, продолжает свое действо, совершенно забыв сказать о том, что отводилось мне. — Беатрис никого не подпускает к себе. Ее имя звучит тревожным сигналом бедствия. Перси Джексон смог бы решить эту проблему. Перси Джексон нашел бы дюжину утешительных слов, которые смогли бы успокоить ее. Перси Джексон остался бы героем. Перси Джексон смог бы спасти Вальдеса. Перси Джексон смог бы стать лидером, за которым пойдут остальные. Только вот с отпрысками Аида дела обстояли куда сложнее, а из походного набора полукровки — только отчужденность и одиночество. — Я знаю, что прошу слишком много, но попробуй, только попробуй поговорить с ней. Объятия Хейзел пахнут безопасностью и домом. И этот аромат преследует меня и тогда, когда я выбираюсь на крышу здания. Открытая дверь приветственно скрипит на ветру, когда я, привыкнув к ослепительно белой пурге, встречаюсь с затравленно-испуганным взглядом зеленых глаз. Между нами всего пару метров, но по ощущениям, кто-то заботливый вырыл траншею в несколько десятков километров между той, кого знал я и той, которая затравленно привстает, заметив незнакомца на своей территории. Обгоревшая одежда сменилась лагерной футболкой, которая мешком болталась на ее исхудавших плечах. Зеленые глаза определяют путь отступления: смогу ли я обогнуть незнакомца, если он снова станет ко мне приставать? Это настолько очевидно читается в глазах той, кто сможет перевернуть ход истории в битве с Ураном, что мне хочется рассмеяться во весь голос. Давай без резких движений. Она сидит, опершись о воздуховод кафе, подтянув колени к самому подбородку. И в этой позе было слишком много от той-которая-еще-была-жива-в-памяти. Приходиться усилием воли сделать несколько шагов навстречу. И, о боги, каждый тонул в вязкой патоке нерешительности. Каштановые волосы стянуты на затылке, что еще больше подчеркивает впалые щеки, на которых некогда рассыпались веснушки. В этом главное отличие. Других, сточенное страхом и безалаберностью, внимание не отмечает. — Стой, — звонко, яростно, словно от этого могла зависеть чья-то жизнь. И я замираю, как марионетка. Глаза горят. Теперь становится таким очевидным, что именно в ней сидело все это время. Ирония бьет по самолюбию — я не замечал того, что было прямо у меня перед носом. — Меня зовут Нико. Наше второе знакомство попахивает абсурдом. Только она все равно не торопиться выйти из укрытия. Потирает ладони и щурится, пытаясь разглядеть меня сквозь пургу. Невесомый шаг в ее сторону, и она тут же оказывается на ногах, словно зверь, готовящийся отвоевывать свою территорию. Она чувствует напряжение и не может понять откуда оно. Думает, это вымысел? Или считает, что я веду на нее охоту? — Стой, где стоишь, — голос битым стеклом осыпается в шуме непогоды. — Я не причиню тебе вреда, — приходиться поднять руки вверх, будто сдаваясь ей. И я бы сдался. У судьбы черный юмор, который продолжал саднить между бронх. Она — не помнит меня. А я помню буквально все, что связано с ней. Беатрис выглядит растерянной, но зачем-то повторяет движение за мной. Сперва кажется, будто она просто издевается, но потом я начинаю замечать очертания пляшущего на кончиках пальцах огня. Он не приносит никаких физических увечий. Психологические в свет не идут — после этого поиска нам всем не помешает групповой визит к специалисту. — Но я могу, — затравленно бросает вернувшаяся с того света. Еще один невесомый шаг в ее сторону и ее тело тут же вжимается в покров кирпичной кладки. — Твою мать, не двигайся! Ты не видишь, что я могу навредить тебе! Я уже это сделала! Как будто откликаясь на ее слова, грудь обдает колющей болью в том месте, где ее ладони оставили свою метку. Хуже не будет, Би. Поверь мне. — С каких пор ты стала выражаться? — криво ухмыляюсь, вспоминая Джексона. И это работает. Трис удивленно моргает, отшатываясь в сторону и опираясь на стену, пока я делаю едва заметный шаг к ней навстречу. Похоже на невнятный танец, в котором я был очень хреновым танцором. — Оно не проходит. С того моменты, когда я очнулась. Я не знаю, что мне… — Все дело в твоем дурацком характере, — бросаю я, огибая ее. — Не умеешь себя контролировать. Краем глаза замечаю, как Беатрис меняется в лице. Недоумение и страх сменяет раздражение и недовольство. Ее брови сходятся к переносице, но прежде, чем она успевает возразить, я продолжаю: — Абсолютная неумеха в вопросе владения оружием. Крайне неуклюжая, потому все время огребала как могла. Никогда и никого не слушала — на все было свое, явно выраженное мнение. — Что плохого в своем мнении? — голос пропитан обидой, и это как раз то, что мне нужно. — То, что оно часто было ошибочным, — продолжаю я, не глядя в залитые обидой зеленые глаза. — Никогда не придерживалась плана, а самопожертвование — что-то вроде твоей «фишки»… — Фишки? — Ну, да. Совала нос везде и всюду, наверное, полагая, что это кто-то обязательно оценит. Это я еще не вспомнил твоих проблем с дисциплиной… Беатрис выглядит словно несправедливо обиженный ребенок. Только это куда действеннее жалости. Пламя едва облизывает ее ладони, хотя темноволосой до них уже не было никакого дела. — Я была настолько плохим человеком? Вопрос попадает в цель. Мы встречаемся взглядом на пересечении ее вопроса и моего заблаговременно ответа. Только я не хочу торопиться. Почему-то раньше мне не приходило в голову смотреть на нее так, как сейчас. Там, где мне хотелось видеть в ней подвох, Би топила меня в своем омуте искренности. Там, где окружающий мир представлял для меня опасность, для нее это была протянутая, раскрытая ладонь. — Нет, ты была занозой в заднице, но точно не плохим человеком. Когда я делаю еще один шаг, окончательно разрывая расстояние между нами, Беатрис пытается отшатнуться, но я выхватываю ее руку. В этом движении нет ничего, что могло бы показаться неправильным, чужеродным или незнакомым. Ощущение, будто я делал так миллионы раз до этого. Разгоряченная ладонь непривычно жжет кожу, но это больше не танцующие языки пламени. Температура ее тела кажется на несколько делений выше нормы, но что такое эта самая норма для жизни полукровок? Трис смаргивает удивление, когда не замечает огня, греющегося у нее в ладонях. — Проблемы с дисциплиной говоришь? — она смущенно улыбается. — Ты себе даже не представляешь.
