Юнезис: книга первая

Скажете, вы когда-нибудь жалели о чём-то? Кого я спрашиваю... Конечно же, каждый из нас о чём-нибудь жалеет в своей жизни. Это ощущается наиболее сильно в какие-то определённые минуты, а если быть точнее, в переломные моменты наших коротких жизней. Будь то удачное или неудачное замужество, переезд, покупка нового корабля, который вдруг оказался не таким хорошим, как ты ожидал, – всё это так или иначе заставляет задуматься, порадоваться, а может, и пожалеть о сделанном выборе. Ну так вот, к чему это я веду... От решения, которое могло перевернуть мою жизнь с ног на голову, меня отделяло около пяти секунд. За три из них было преодолено расстояние, лежавшее между мной и заветной целью. Ещё секунда на недолгое раздумье. Столько же понадобилось для того, что бы дотянуться и изо всех сил дёрнуть за ветхую ткань плаща. Именно в такие моменты время как будто останавливается и каждая редкая секунда равняется по своей важности часу, а то и целому дню! Не знаю, чего я ожидала от своих действий. Мне просто нужно было знать... И вот, когда плащ был отброшен прочь, я устремила взгляд на открывшуюся мне фигуру. Не знаю, пожалела я об этом выборе или нет, но сказать, что результат привёл меня в замешательство – не сказать ничего. Светло-зелёное и хорошо освещённое круглое помещение на первом этаже огромной семейной резиденции. Это была одна из самых больших и красивых комнат всего дома. Нет, там не было изысканных украшений, дорогого декора и обилия мебели, но, несмотря на это, главная гостиная всегда была любимым местом для наших игр. Всё это происходило как будто вчера... В свете солнца, пробивающегося сквозь огромные окна «в пол», заключённые в тонкие кованые рамы, сидели на деревянном полу я и Рару. — Ставь быстрее! — уже не на шутку, но уж больно по-детски злилась я, буквально извиваясь на полу от нетерпения. Никогда не любила эту игру, а играла лишь потому, что матушка настаивала на наших с сестрой совместных играх. Бакчу – незамысловатая игра местных жителей Гли-Ансельм. Правила были просты как день: тот, кто последним поставит брусок в очерченную рамку, победил, а у кого башня рухнет – тот проиграл. В комплект входило поле с очерченной на нём рамкой площадью около двух моих детских ладоней, а ещё полторы сотни кубиков и брусков разного размера и из разного материала – от дерева до металла. Несмотря на простые правила, мне всегда не хватало терпения. И вот, лёжа на спине и запрокинув голову назад, я, размахивая ногами в воздухе, с нетерпением ждала, когда сестра сделает свой ход. На каждое такое действие у неё уходило от двух до пяти минут, которые было очень тяжело высидеть на одном месте. Красивое платье, привезённое отцом из какой-то деловой поездки, было уже почти на ушах, а Рару всё не торопилась: — Сейчас, Анна, — еле слышно пробормотала она, пристраивая большой чёрный кирпичик у основания башни. Собственно, сам брусок был значительно больше, чем она могла взять одной рукой, поэтому она держала его двумя руками, сосредоточенно высунув язык набок. — Анна, будь терпеливее, — нежно проговорила матушка, сидевшая на кушетке у окна. — Будь терпеливее… — передразнила я её еле слышно. — Рару! От моего крика рука сестры дрогнула, и башня рухнула... Рару... Малышка Ру... Моя младшая сестра... Я помню её ещё совсем маленькой. Сколько ей было? Пять? Нет, конечно, меньше. В отличие от меня, активной, постоянно попадающей в истории, она была «домашним» ребёнком. Вечно с родителями, вечно в красивых платьях, которые я так не любила... Она же жить без них не могла с тех самых пор, как поняла всю их красоту! Помню, меня это без конца раздражало, даже в тот последний вечер, когда она трижды отказалась от предложенного наряда. В противоположность мне она всегда следила за собой, за своей кудрявой и такой же рыжей копной волос. Конечно, она делала это на том уровне, на котором может делать ребёнок, но это уже были задатки настоящей светской леди. Такой я её запомнила. Маленькой, беспомощной, совсем домашней. Возможно, именно поэтому я никак не могла понять, а может быть, просто не могла поверить в то, что увидела собственными глазами: в представшем предо мной человеке было тяжело узнать кого-то конкретного. Честно говоря, мне сначала показалось, что фигура, стоявшая предо мной, принадлежала какому-то парнишке лет одиннадцати-двенадцати. Не больше. Я начала изучать незнакомца взглядом. С каждой секундой в сознании возникал всё больший диссонанс. Парень! Это точно должен быть парень: достаточно грубые черты лица, ссадина на носу, ужасный шрам, тянувшийся от лба рядом с правым глазом до самого уха. Волосы, которые, по идее, должны были находиться на виске, где частью своей продолжался шрам, были сострижены почти полностью, осталась только русо-рыжая щетина. Остальные же волосы, запутанные и чем-то измазанные, беспорядочно спадали на плечи. На плечи, собственно, была накинута какая-то кофточка, а под ней... Платье?! Вот тут-то и произошёл самый большой сдвиг в сознании. — Эй! Я же сказал: это потом! — Энакин помахал рукой прямо перед моим лицом, а я всё продолжала пялиться на своего спутника, как на пришельца. Дело начало принимать самые странные обороты.