Вставить Эпиграмму Неловкости

Есть множество положительного в том, чтобы быть греческим богом. Ты бессмертен и можешь издеваться над людишками, а они всё равно тебя любят, строят храмы в твою честь и отдают лучшие ужины. К сожалению, не многое можно сказать о менее известных богах. Все знают о Боге Грома или Боге Войны, а что насчёт Бога Неловкости? Довольно неприятно быть богом чего-то, что почти все презирают. Даже Чонина передёргивает от одного вида неловкости его собственного творения. Хотя опять же, может, это потому, что он неловкий. Кстати говоря, другие боги даже не любят находиться рядом с ним. Конечно, высшие боги не тратят своё время на низших – Чонин потерял счёт тому, сколько раз он планировал обед с Зевсом, но думает, что точно больше 5000 – но даже не имеющие значения боги не хотят проводить с Чонином время. Лишь Зевс знает, как смущающе это было – быть отвергнутым Луханом, Богом Оленей, твою ж за ногу. Ладно, может, Чунмён, Бог Смущения, тоже знал, но не об этом речь. Речь о том, что единственными богами, которые могли находиться рядом с Чонином, были Сехун, Бог Шепелявости (который сделал Чонина ещё более неловким, чем тот был раньше), и Чанёль, Бог Жуткости и Дней-Плохих-Волос. Да и в последние дни даже Сехун появляется не так часто, и он Бог Шепелявости. Шепелявости, чёрт возьми! Похоже, Лухан считает это привлекательным. Поэтому теперь Чонин застрял с Чанёлем и может точно сказать – неловкости и жуткости вместе никак не по пути. Чонин сидит и играет со своими пальцами, пока Чанёль смотрит на него своими огромными глазами с жутковатой улыбкой, не сходящей у него с лица никогда. Это тревожит и почти заставляет Чонина желать, чтобы у него вообще не было друзей. – О мой Зевс, ты можешь перестать? – раздраженно спрашивает Чонин, ерзая в кресле. – Мы можем поговорить о погоде или чем-то другом, вместо того чтобы ты на меня пялился? – Это неловко, – говорит Чанёль, а Чонин смотрит на него с «какого чёрта» выражением на лице, пока до того не доходит, что он только что сказал. Его единственный комментарий: – Оу. Чонин постоянно думает, может, Чанёль ещё и Бог Идиотизма. – Я сегодня наблюдал за людьми, – начинает Чанёль, полностью меняя тему разговора. Чонин хмурится, думая: «Жутко, но опять же, чего я ожидал?» – И клянусь, я видел самую классную задницу за все мои дни. И поверь мне, у меня было много дней. Чонин вздыхает. Он не очень заинтересован людьми в этом смысле. Конечно, он с ними играет, навещая для веселья и чтобы немножко поиздеваться когда не может связаться с Сехуном или Чанёлем, но им он всё равно никогда особо не нравился. Неловкость делает любовь тяжёлой для любого, но Чонин – самый тяжёлый из всех случаев. Он думал спросить Лухана будет не так плохо, ибо олени и неловкость не такая уж плохая комбинация, но оказалось, что Лухан уже положил на кого-то глаз. Кто сказал, что греческие боги неразборчивые – точно не знал этих богов. – Я наблюдал за ним целую неделю, – продолжает Чаёнль мечтательным голосом. – Наблюдал, как он ест, как поёт, как говорит, как спит, как моется в душе- – Ладно, этого достаточно. Мне становится неловко, – говорит Чонин, поднимаясь. – Разве тебе не всегда неловко? – любопытно спрашивает Чанёль. Чонин бросает на него хмурый взгляд и уходит, оставляя Чанёля наедине с его жуткими извращенными фантазиями. Чонин даже не знает больше, стоит ли проводить время с богами. Он идёт обратно в свою пещеру неловкости, когда спотыкается о камень – Чонин может поклясться, он единственный спотыкающийся бог… нет, он и ещё Боги Спотыкания и Смущения – и падает сквозь облака. Чонин не может связно сказать, как сильно он ненавидит жить на небесах. Он падает по крайней мере один раз ежемесячно и однажды он упал перед парой. Ему пришлось смотреть, как этим двоим стало очень неловко и аргх. Это было неловко. Хотя иногда Чонин падает на пустые поля. Это еще были хорошие дни. К сожалению, сегодня не был один из таких дней. Чонину еле удается не врезаться в человека мужского пола. Похоже, он в университетском кампусе, довольно пустом, кроме нескольких студентов тут и там. Этот студент, в частности, кажется, не замечает присутствия Чонина, что странно, ибо обычно Чонин заставляет почувствовать себя неловко даже простого прохожего, бросив на него случайный взгляд. Но этот парень просто продолжает идти, возится с записной книжкой и смотрит на часы. Он хмурится и ускоряет темп, а Чонин смотрит в растерянности. И, секунду поколебавшись, он идёт за ним. Ещё одно преимущество в том чтобы быть греческим богом – люди не могут тебя видеть, если ты этого не хочешь. Чонин может появиться в мгновение ока и так же быстро исчезнуть. Однако, в большинстве случаев он остаётся невидимым. Всё меняется, когда племя огня атакует. Нет, но серьёзно, студент с сигаретой в руке врезается в него, обжигая и заставая врасплох. Он появляется сам того не желая, до ужаса пугает парня, который из испуганного становится неловким менее чем за секунду, и Чонин лишь нервно посмеивается, медленно отходя и закрывая ожог на руке. Он надеется, что никто этого не заметил, но когда смотрит вперёд, видит парня, за которым он шёл, смотрящего на него широко раскрытыми глазами. Боги, ты прекрасен, про себя думает Чонин. – Хах, ожог, – глупо говорит Чонин, показывая на свою руку с влюблённым выражением на лице. Парень хмурится и уходит, Чонин смотрит ему вслед. Что это за чувство?, – думает он, взлетая обратно на небеса к себе домой, где проводит остаток дня, наблюдая за парнем в безопасности своей комнаты. ***** – Так вот чем ты занимаешься, – низкий голос вырывает Чонина из его фантазий. Он поворачивается, чтобы посмотреть на нежеланного нарушителя. – Чего тебе надо, Чанёль? – хмурясь, спрашивает Чонин. Наблюдение за незнакомцем – чьё имя, как оказалось, До Кёнсу – заставило его чувствовать себя менее неловким последние дни. Но появление Чанёля заставляет Чонина чувствовать себя в десять раз более неловко, чем раньше. Но опять же, может, Чанёль так на всех действует. – Я тебя давно не видел, поэтому зашёл проверить всё ли в порядке. – Я бог, во имя Зевса. Я могу о себе позаботиться, – раздражённо фыркает Чонин, скрещивая на груди руки. У него нет времени на бредни Чанёля – Кёнсу скоро пойдёт на обеденный перерыв с работы в цветочном магазине (что Чонин находит невероятно милым), и он всегда улыбается, когда ест. Это мило. Как и всё остальное, что делает его Кёнсу. – Был раз, когда ты упал в одну из лунок, выкопанных Аидом, и застрял там на сколько? 50 лет? – А казалось, что на сотню, – бормочет Чонин. – Но это была ошибка! Откуда я должен был знать, что они занимаются ремонтом? – Все получили по записке, – говорит Чанёль, закатывая глаза, и Чонин смотрит в ужасе, потому что клянётся, однажды глаза Чанёля вылезут у того из головы. – Даже я. – Ох, да какая разница! Это было тысячу лет назад! – Это было около половины тысячи лет назад, – поправляет Чанёль, и Чонин ненавидит, что Чанёль делает логичные замечания лишь в самые неподходящие моменты. – Ты уверен, что пришёл не докучать мне? – грубит Чонин, а Чанёль поднимает бровь. – Воу, не нужно быть таким грубым. На самом деле я пришёл пригласить тебя спуститься со мной и Чунмёном в мир людей. С Чунмёном всегда весело. Он или спотыкается, или заставляет споткнуться кого-то другого. – Чанёль хихикает себе под нос. Чаще всего Чонин отказывался от таких предложений. Он бы назвал их глупыми и ребяческими и вернулся бы в свою Пещеру Неловкости, чтобы посмотреть повтор своего любимого ситкома «Все ненавидят Аида». Но в этот раз у Чонина на уме были другие планы. – Конечно, – говорит он, поднимаясь. Чанёль делает несколько шагов назад, в шоке. – Что? – Я сказал конечно, – хмурясь, повторяет Чонин. Снова странный Чанёль. – Но ты... ты ненавидишь видеть людей, – в ужасе и неверии заикается Чанёль. – Я это не ненавижу, – защищается Чонин, скрестив руки. – Это просто так неловко, – бормочет он, позволяя рукам упасть по обе стороны тела. Честно, нет никакого веселья в том чтобы быть богом, когда ты слишком неловок, чтобы делать что-либо. – Ну, а что ты ожидал? – спрашивает Чанёль, и Чонин смотрит на него. – Ладно. Ну, тогда пошли. Я возьму Чунмёна. Встретимся у ворот! – он бросается прочь, а Чонин идёт в сторону главных ворот. Он смотрит вниз, пока ждёт Чанёля, побежавшего за Чунмёном. Сразу же замечает Кёнсу, сидящего в одиночестве в маленьком уличного кафе, едящего мясо на палочке и читающего статью. Чонин наклоняется слишком близко и падает, падает, падает вниз. Честно, Чонин даже не знает, как он мог ожидать чего-то другого. Он тихо падает прямо рядом с Кёнсу (хотя его попе всё равно больно) с (неслышным для человеческого уха) умпф. Однако боль кратковременная, и он видит, как лицо Кёнсу сияет, когда мужчина даёт ему ещё одну порцию мяса. Этот парень точно любит своё мясо. И Чонин точно любит своего Кён- Секундочку. Бог Неловкости не испытывает чувства, называемого любовью. Он не испытывает его, с тех пор как стал богом давным-давно. Это не любовь. Нет, это просто очарование. Интерес. Одержимость. Чонин не замечает, как Чанёль и Чунмён падают изящно – ну, так изящно, насколько могут Бог Жуткости и Бог Смущения – за ним, с забавой наблюдая за очевидной влюблённостью Чонина в простого смертного. – Теперь я знаю, почему ты так рвался сюда вниз, – хихикает Чанёль, и Чонин поворачивается в их сторону. – Практически споткнулся о свои собственные ноги, чтобы увидеть этого парня. – Чанёль смотрит на Кёнсу. – Он милый. – Он мой! – резко говорит Чонин, стреляя взглядом в Чанёля, который смотрит на Кёнсу как на кусок мяса. У Чанёля, каким бы хорошим парнем он ни был по отношению к Чонину и другим парням, скорее всего, было интрижек не меньше, чем у Зевса. А это чём-то говорит. Чанёль говорит, что «ищет своего единственного», но Чонин практически уверен, что он просто ищет, кого бы затащить в койку. Ибо, несмотря на то, что он Бог Жуткости и Дней-Плохих-Волос, люди всё равно любят богов. – Он слишком милый для меня, – пожимая плечами, говорит Чанёль. – Хотя выглядит мягеньким. Тебе стоит за ним приударить. Чонин бормочет, его лицо красное, и Чунмён знает, что это не он вызывает смущение. – Ч-что?! Что я скажу? Я вызываю неловкость! Он меня возненавидит! – Ты бог, Чонин! – раздражённо напоминает ему Чанёль. – Даже если и неловкий. Люди без ума от богов. – Нет, – стонет Чонин. – Я не хочу, чтобы он знал, что я бог. – Почему нет? – хмурится Чанёль. – Это всегда работает! – Потому что, – бормочет Чонин. – Это смущает. Почти никто в это не верит в эти дни. – Люди спят с кук- – Ты спишь с живыми куклами, Чанёль. Одна из них даже верила, что Супер Джуниор не геи, – Чонин, Чанёль и Чунмён обмениваются взглядами, прежде чем рассмеяться. – Ах, это было забавно, – говорит Чанёль, стирая слезу. – Так глупо, – вздыхает Чонин, качая головой. – Но правда, как ещё тебе к нему подойти? – спрашивает Чанёль, скрещивая руки. – Я не знаю. Скорее всего. попробую что-то обычное, но в итоге получится что-то банальное и неловкое. Шутку или типа того, – Чонин пожимает плечами. Хотя не то чтобы это когда-нибудь случится, ибо у Чонина никогда не отрастит яйца , чтобы сделать это. – У тебя есть шутка на уме? – Наверное. Я сидел в интернете несколько дней назад. – Тебе реально нужно выходить из твоей пещеры. – Нет. Так вот, как я говорил, я был в интернете и там я наткнулся на довольно хорошую фразу. Она начинается- – Сохрани её, – встревает Чанёль. Чонин хмурится. – Для чего? Не то чтобы я встретил кого-то нового, поэтому, – Чанёль толкает его, прежде чем он успевает среагировать, и, пойманный врасплох как в первый раз, Чонин случайно являет себя и спотыкается перед Кёнсу. Время идет. Кёнсу смотрит. Чонин смотрит. Кёнсу смотрит. Чонин моргает. Кёнсу смотрит. Чонин паникует. – Сколько весит полярный медведь? – выпаливает Чонин. Тишина была слишком невыносимой для него! Кёнсу продолжает смотреть, и Чонин отвечает, прежде чем Кёнсу успевает даже подумать. – Достаточно, чтобы сломать лёд! Фраза проходит гладко, как по наждачке. Он закрывает глаза и готовится к смеху, насмешке, поддразниванию, но удивляется, когда слышит тихие смешки (это звучит как писающий пегас – что на языке Чонина означает чарующе). Он открывает один глаз, чтобы увидеть два, смотрящих на него с улыбкой. – Полагаю, полярного медведя действительно достаточно, чтобы сломать лёд, – размышляет он, а рот Чонина сухой, ладони вспотевшие, и, святой Зевс, он разговаривает с Чонином! – Но это как-то тупо для полярного медведя. Он бы упал в воду. Кёнсу продолжает улыбаться, Чонин продолжает смотреть на него, а в это время Чанёль шепчет Чонину на ухо взять Кёнсу прямо здесь и сейчас и, чёрт, Чанёль совсем не помогает. Он деликатно пытается прогнать Чанёля, чтобы Кёнсу не подумал, что тот ещё страннее, чем уже кажется. – Но он бы был в порядке, – говорит Чонин, и ему сложно произносить слова, потому что Кёнсу выглядит ещё милее вблизи, чем когда он наблюдает за ним с экрана на его 1080р Всевидящем-ТВ (ещё одна прелесть жизни греческого бога). – Я имею в виду, у него есть шерсть и всё такое. – Наверное, – кивая, говорит Кёнсу, и, чёрт, у него очаровательная улыбка. Он должен быть Богом Улыбок, думает Чонин. Жаль, что эта позиция уже занята. – Так тебе нравится кимчи? – выпаливает Чонин и чёрт это один из самых тупых вопросов во вселенной, говорит он себе (а Чанёль напоминает ему об этом очень неприятно). Конечно, ему нравится кимчи! Он его сейчас ест! Но Кёнсу, кажется, не напрягает этот довольно странный вопрос. – Ага, особенно вместе со спагетти. Чонин почти пускает слюну, когда слышит ответ. Он не ел спагетти с кимчи так давно. Всё-таки ему не так часто приносят жертвы… Ни у кого нет уважения к Богу Неловкости. – Звучит отлично, – говорит он и видит, как Кёнсу снова улыбается. – Это очень вкусно. То есть, я знаю одно место недалеко отсюда. Я бы мог его тебе посоветовать? Чонин хочет сказать, что предпочёл бы, чтобы Кёнсу туда его сводил, но понимает, что не должен торопиться. Он не хочет испугать Кёнсу (или себя самого). Вместо этого он часто кивает, и Кёнсу улыбается и достаёт салфетку, чтобы написать адрес. Он протягивает её Чонину и извиняется. – Мне пора, но было приятно с тобой познакомиться… – Чонин! – быстро отвечает он, и Кёнсу улыбается. – Приятно познакомиться, Чонин. Я, эм-м, надеюсь, тебе понравится тот ресторан с кимчи, – он кланяется и уходит, Чонин наблюдает за ним. Он смотрит вниз на сложенную салфетку. Там адрес и… «если хочешь, мы могли бы пойти пообедать там вместе? ^^;;» Чонин думает, что было бы хорошо, если бы ему дали какой-либо вид коммуникации (номер, например), чтобы связаться с Кёнсу (потому что он не хочет казаться слишком странным, просто зная, где бывает Кёнсу), но он думает, что Кёнсу милый, а его записка ещё милее, поэтому быстро об этом забывает. Чонин прижимает салфетку к груди, когда Чанёль толкает его обратно домой. ***** – Что это было? – спрашивает Чанёль, как только они возвращаются в пещеру Чонина. – Что было что? – невинно спрашивает Чонин, всё еще светясь после встречи со своим идеальным Кёнсу. – Это, – отвечает Чанёль, показывая обратно на мир людей. – С Мёнсу или как там- – Кёнсу, его имя Кёнсу! – немедленно поправляет Чонин, мгновенно отрезвляясь, а Чанёль закатывает глаза. – Да. Что это было? – Я не знаю, чудо? – спрашивает Чонин, впадая обратно в своё мечтательное состояние. Чанёль практически видит маленькие сердечки, крутящиеся в хороводе вокруг головы Чонина, и он поворачивается, чтобы посмотреть, не играет ли Купидон в свои игры где-то неподалёку. Никакого Купидона, только Чонин, к несчастью. – Чувак, ты не был… неловким? – недоверчиво говорит Чанёль. – То есть, может, в начале, но это выглядело как будто вы двое были нормальными какое-то время. – Он нормальный, – защищает Чонин, а Чанёль смотрит нечитаемым взглядом на него, прежде чем пойти и включить Всезнающее-ТВ (которое, похоже, теперь всё время показывает Кёнсу). Они смотрят, как Кёнсу спотыкается на ровном месте, когда идёт со своими друзьями, и как он неловко смеётся, когда практически толкнул своего друга в лужу грязи. Потом он случайно врезается в одного из своих профессоров, проливая холодный чай на красивую белую рубашку последнего. Когда Кёнсу пытается оттереть пятно, он пачкает своё эссе. Чанёль видит катастрофу, Чонин видит милашку. – Он почти такой же неловкий, как и ты! – провозглашает Чанёль, выключая ТВ до того, как Чонин начинает пускать слюни. – Я даже не знал, что это возможно. – Но он милее, поэтому... – мычит Чонин, а Чанёлю хочется плакать. – Всё, что я хочу знать, это как вы смогли вести себя так не-неловко, когда в вас обоих неловкости хватит на стадион самых уверенных людей на планете. Чонин хмурится, наконец перестав думать о Кёнсу и послушав Чанёля достаточно долго, чтобы начать слышать, что тот говорит. – Я не знаю. Может, наши неловкости отменят одна другую. Минус на минус даёт плюс. – Эй, я не Бог Математики, – говорит Чанёль, а Чонин воздерживается от того, чтобы бросить в него камень. – Просто иди домой, – устало говорит Чонин, а Чанёль пожимает плечами. – Ладно. Но хэй, скажи мне, когда вы доберётесь до постели, чувак. Ты не спал ни с кем так давно, я уже думал, что у тебя член отсох, – Чонин задыхается от возмущения и выталкивает Чанёля из своей пещеры. Член отсох? Ха! День придёт. Его член абсолютно здоров, спасибо за беспокойство. Одни мысли о Кёнсу делают это очень очевидным. ***** Спустя неделю Чонин наконец-то набирается храбрости спуститься обратно в мир людей и специально-случайно врезаться в Кёнсу. К счастью, Чанёль был занят Зевс-знает-чем и дал ему самому справиться со своими делами. Чонин удостоверяется, что сегодня на нём хорошая одежда. Он проводит почти час лишь укладывая свои волосы – ни одна волосинка не должна торчать! – и ещё час пытаясь определить, какой цвет лучше всего оттеняет его кожу. Вы бы подумали, что быть греческим богом – значит уметь изменять внешность, но нет. Не тогда, видимо, когда ты не имеющий значения (или нежеланный). Когда он наконец-то достигает мира людей, он врезается почти в каждого, кого видит. Его спасение в том, что они не могут его видеть, его не-спасение в том, что он в комнате, наполненной ранее разговаривавшими людьми, которые сейчас замолкли, и наступила неловкая тишина. Чонин выбирается оттуда, когда один из профессоров начинает рассказывать плохую шутку о костюмах. Он знает, что Кёнсу где-то в университетском кампусе. Он должен скоро выйти с одной из своих лекций, и Чонин хочет «случайно» с ним встретиться и пригласить на спагетти с кимчи. План не кажется слишком уж плохим у него в голове, но когда он видит Кёнсу, идущего в его сторону вместе с другом, он застывает на месте. На Кёнсу свитер-жилет. Чонин практически скулит. Свитера-жилеты – воплощение очаровательности. Кёнсу с другом идут в его сторону, и Чонин сглатывает, бросаясь за дерево, чтобы появиться. Он делает шаг, теперь видимый для людей, и открывает пересохший рот, чтобы позвать Кёнсу. Но Кёнсу видит его первым. – Чонин? – спрашивает он, знакомая улыбка расплывается на лице. – П-привет, Кёнсу, – заикается Чонин, тупо улыбаясь в ответ. Если Кёнсу и задумался о том, откуда Чонину известно его имя, то не спросил. – Ты тут учишься? – Я, эмм… – мешкает Чонин, не желая врать Кёнсу, но не зная, что сказать вместо этого. Я закончил учёбу больше пяти тысяч лет назад? – Потому что я видел тебя в кампусе как-то до этого, – признаёт Кёнсу. – Когда кто-то врезался в тебя с сигаретой, кажется? Ох. Это. – Д-да. Я хожу сюда иногда, но я не… учусь здесь. – Оу, – теперь Кёнсу выглядит запутавшимся. – Тогда что ты здесь делаешь? Так. Что он тут делает? Ну, ответ очевиден (даже до друга Кёнсу доходит, ибо его губы формируют букву «о», а потом переходят в ухмылку), но Чонину немного сложно сказать это вслух. – Эм, я тут подумал, может, ты хочешь поесть спагетти с кимчи вместе? В ресторане, который ты мне посоветовал? – спрашивает Чонин, и он уже готов начать оправдываться, чтобы уверить Кёнсу, что он не какой-то там сталкер, когда- – Звучит заманчиво. Чонин давится слюной. Кёнсу правда только что сказал да? – Правда? – выпаливает он, а улыбка Кёнсу становится ещё шире. – Да. Мне лишь нужно отнести книги, но, может быть, мы могли бы встретиться там? – предлагает Кёнсу, переминаясь с ноги на ногу. Он смотрит вниз с румянцем на щеках, а Чонину хочется пищать. – Конечно! – говорит он чересчур резко, заставляя Кёнсу подпрыгнуть. – То есть, да, звучит круто, – он кивает, и Кёнсу кивает в ответ с улыбкой. – Окей, увидимся там, – говорит он, махая рукой, и вместе с другом уходит. Чонин притворяется, что идёт в другую сторону, а потом снова прячется за деревом, исчезая с глаз людей, и начинает идти за Кёнсу. Чонин думает, что становится всё большим сталкером с каждой встречей. – Что это было? – спрашивает друг Кёнсу (его имя Хёншик, если Чонин правильно помнит). – Ничего, – настаивает Кёнсу, но красные щёки говорят о другом. Хёншик смеётся, пихая Кёнсу в бок. – Да ладно. Ты обычно и слова не можешь сказать, когда рядом, эм-м, кто-либо. Чёрт, бывают времена, когда даже я чувствую себя неловко рядом с тобой, а я знаю тебя практически всю жизнь, – говорит Хёншик. – Но ты выглядел совершенно спокойным рядом с этим парнем. Кто он? – Чонин, – мягко отвечает Кёнсу. – Да, но кто он? – Я не знаю, – бормочет Кёнсу, отворачиваясь от дразнящего взгляда Хёншика. – Я видел его всего пару раз и я не знаю. – Он просто делает тебя не-неловким? – Похоже, что так, – вздыхает Кёнсу. – Хорошо, когда он рядом. И это странно, потому что я видел его всего два раза. Ну, может, три, если считать тот раз, когда его обожгли, – на губах Кёнсу улыбка, которая заставляет Чонина улыбаться тоже. Хёншик тоже её замечает. – Ах, он тебе нравится, – дразнит он, тыкая Кёнсу в щёку. – Мой малыш Кёнсу влюбился, – лепечет он, а Кёнсу раздражённо ударяет его по руке. – Почему ты такой доставучий? – говорит он, надувая щёки. Чонин кладёт ладони на свои щёки. Так. Мило. – Я не доставучий, – смеётся Хёншик. – Это объективное мнение, – бормочет Кёнсу. – Я просто рад за тебя. Ты наконец-то вылезаешь из своего панциря и начинаешь встречаться с кем-то! То есть, когда был последний раз, когда ты с кем-то разговаривал или, ещё менее вероятно, флиртовал? – Я с ним не флиртовал! – выпаливает Кёнсу, и Чонин завороженно смотрит, потому что ещё никогда не видел Кёнсу неспокойного. Это неправильно считать это милым? Хёншик хмыкает. – «Звучит заманчиво», – передразнивает он, картинно моргая в сторону Кёнсу. Кёнсу впивается в него взглядом, а Хёншик заливается смехом. – Я так часто не моргаю, – бормочет Кёнсу, когда они заходят в их комнату. – Да, ты не моргаешь вообще. Кёнсу кидает в него книгой. – Пффф. Я ухожу- – Погоди! Кёнсу хмурится. – Что ещё? – Ты правда собираешься на свидание в таком виде? – спрашивает Хёншик, кладя руку на бедро и с ну-нет выражением на лице. – Ну да. Что не так с моим нарядом? – спрашивает Кёнсу, надуваясь. Чонин хочет закричать, что Кёнсу выглядит отлично в чём угодно. – Я так не думаю, – отрезает Хёншик. – То есть, на тебе свитер-жилет. Он заставляет меня чувствовать себя некомфортно сам по себе. То, что ваша встреча там не была неловкой, не значит, что она не может такой стать. Давай я помогу тебе выбрать наряд. Кёнсу вздыхает. – Я опоздаю, Хёншик. Может, ты поможешь мне выбрать наряд в другой раз? Хёншик поднимает бровь. – Другой раз? – говорит он (а Чонин восторженно думает). Кёнсу заливается краской. – Я не знаю! Мне пора, пока! – Он выбегает из комнаты до того, как Хёншик успевает среагировать, а тот зовёт его с парой узких белых брюк в руках. Чонин долго смотрит на эти брюки, думает о том, как хорошо они бы смотрелись на Кёнсу, и телепортируется к ресторану, чтобы встретить названного парня. ***** Чонин появляется за пять минут до прихода Кёнсу и проводит это время разглядывая свой наряд в отражении стеклянных окон. Когда он замечает приближающегося Кёнсу, он поворачивается и пытается улыбнуться своей самой не неловкой улыбкой. К удивлению, это работает – Чонин улыбается довольно нормально. Кёнсу возвращает улыбку. – Привет, – говорит он и сокращает расстояние между ними. Теперь они стоят не более чем в полуметре друг от друга. – Привет, – выдыхает Чонин. Они стоят в обоюдной тишине, разглядывая друг друга. В любом другом случае это было бы неловко. Но Чонин никогда ещё не чувствовал себя таким расслабленным и он знает, что Кёнсу чувствует себя так же. Улыбка Кёнсу становится шире. – Ах, нам стоит зайти внутрь, – мягко говорит он, и Чонин быстро кивает. Они подходят ко входу, и Чонин открывает Кёнсу дверь, чтобы зайти за ним. Они садятся в углу ресторана. Там сейчас не так много людей – Чонин пригласил Кёнсу в довольно странное время, около половины четвёртого, когда все уже заканчивают обедать, но не то чтобы Кёнсу это волновало. Чонин позволяет Кёнсу заказать для них обоих, и после ухода официанта Кёнсу поворачивается к Чонину. – Так, эм, где ты тогда учишься, Чонин? – начинает Кёнсу. – Я, эм… уже отучился, – отвечает Чонин, и технически это не ложь. – О, правда? – удивлённо спрашивает Кёнсу. Он наклоняет голову на бок, его глаза расширяются, и Чонин не может поверить, что кто-то такой как Кёнсу вообще существует. Как он может быть человеком, когда он красивее богов, которых знает Чонин? – Сколько тебе лет? Чонин замирает. О нет. Что мне сказать?! Мне больше 5000 лет?! Приближаюсь к 5 с половиной тысячам?! – Эм, а на сколько я выгляжу? Кёнсу смеётся. – Я не знаю. Я думаю… может, восемнадцать? Девятнадцать? Но ты уже окончил универ, так что, может, я ошибаюсь. Чонин не уверен в том, на сколько он выглядит, но помнит, что стал богом примерно в девятнадцать, так что это звучит довольно верно. – Да, мне девятнадцать. – Правда? – глаза Кёнсу раскрываются ещё больше, а Чонин завороженно смотрит, потому что он думал, что это у Чанёля большие глаза, но Кёнсу его побил. – Да. Я пропустил несколько классов, – сконфуженно врёт Чонин, и если Кёнсу и подозревает неладное, он ничего не говорит. – Прикольно, – комментирует он. – На каком факультете ты учился? Чонину хочется плакать. Он правда не хочет говорить о себе – он бы с радость поговорил о Кёнсу. – Эм, танцы, – быстро говорит Чонин, называя первую пришедшую на ум вещь. Это тоже не совсем ложь; Чонин был, к всеобщему удивлению, довольно хорошим – даже отличным – танцором, когда был человеком. Его учитель стал Богом Танцев, кстати говоря. – Вау, это невероятно, – выдыхает Кёнсу, и Чонин гордо улыбается. – Ты где-нибудь танцуешь? – Нет, – быстро говорит Чонин. – Я, эм, сделал небольшой перерыв. – Оу… почему? – спрашивает Кёнсу, хмурясь. Чонин моргает. – Травма? – неуверенно врёт он. – Ох, мне очень жаль! – быстро говорит Кёнсу. – Всё в порядке, – кивая, говорит Чонин. – Эм, довольно обо мне. Что насчёт тебя? На каком факультете ты? Кёнсу мягко улыбается. – Изначально, я учился на факультете истории – греческой истории, кстати. Но было не так интересно, как я надеялся, поэтому я сменил факультет на поварской, а потом на пение. – Пение? – улыбаясь, спрашивает Чонин. Кёнсу выглядит как хороший певец. И нет, Чонин не предвзятый. – Да, мои родители сначала разозлились, – признаёт Кёнсу, играя с палочками для еды. – Но, честно, я не видел себя, занимающегося чем-то другим. Улыбка Чонина становится мягче, когда он наблюдает за тем, как Кёнсу говорит. Это слегка избито, но ему кажется, что даже свет вокруг Кёнсу становится теплее, что из него выливается что-то вроде любви, что-то, чего Чонин подсознательно искал. – Может, ты мне споёшь, однажды? – спрашивает Чонин, а Кёнсу замолкает. Но не перестаёт улыбаться. – Если ты мне станцуешь, – наконец отвечает он. Чонин хочет сказать нет, но он не может противиться Кёнсу. – Хорошо, обещаю. Они едят в приятной тишине, ценя общество друг друга. Для прохожих это больше похоже на обед любовников, чем на обед почти незнакомцев. Поев и оплатив счёт, они стоят на улице, оба не желая уходить. – Это прозвучит… странно, – первым начинает Кёнсу, прерывая тишину. – Но мне очень понравилось обедать с тобой. То есть, я знаю, что мы не знакомы, но… Я надеялся, что мы могли бы повторить? – смущённо спрашивает Кёнсу, вжимая голову и смотря на Чонина. Чонин улыбается. – Совсем не странно. Я тоже этого очень бы хотел. Кёнсу широко улыбается в ответ. – Я не знаю почему, но когда я тебя вижу… Я чувствую себя намного более расслабленно. Ах, это смущает, но… я на самом деле довольно неловок рядом с людьми, – Кёнсу трёт затылок, его щёки заливает румянец. Чонин мягко смеётся. Он хочет взять Кёнсу за руку, но, может, лучше пока не торопиться. Дабы насладиться моментами. – Понимаю о чём ты, – отвечает Чонин, и это чистая правда. Кёнсу заставляет его чувствовать себя нормальным, и это всё, чего когда-либо хотел Чонин. ***** После этого они встречаются часто. Между ними редко случались неловкие моменты, кроме того раза, когда Кёнсу попросил у Чонина номер его телефона (ему пришлось его купить, и он до сих пор не уверен, как им пользоваться). Но кроме этого, между ними как будто было немое взаимопонимание. Не важно, чем они вместе занимались, от просмотра фильмов в комнате Кёнсу, до компьютерных игр в аркаде, им не нужно было много слов, чтобы общаться. Секундный взгляд, мягкое прикосновение – этого достаточно. Когда они впервые поцеловались после месяца отношений, Кёнсу засмеялся, потому что Чонин практически упал на него, и Чонин мог почувствовать вибрацию на своей коже. Это было приятно. Больше чем приятно. Даже не описать. Чонин знал, что влюбился, знал с самой первой секунды, когда увидел Кёнсу. Это было приятно, и он думал почему не попробовал этого раньше. Но опять же, он точно знал почему – он никогда не встречал человека, который трогал его (и не в извращённом плане! в эмоциональном! Пока что, по крайней мере…) как это делал Кёнсу. И как бы приятно это ни звучало для людей, что знали радости первой любви, даже единственной любви, для богов – ну, это звучало очень… – НЕВЕРОЯТНО! – засмеялся Лухан, падая обратно в руки Сехуна. Все его «божьи» друзья собрались у Чанёля, чтобы обсудить Чонина, похоже. – Стой, то есть ты никогда не был с человеком? Ни одного раза? За всю свою жизнь? – Я не думал, что мне нужно, – резко говорит Чонин. – Всё всегда становилось неловким, как только я к ним приближался! – Чувак, ты уверен, что у тебя всё еще есть член? – спрашивает Сехун, выглядя довольно серьёзным. – Он не усох? – Ну, у него всё еще есть руки всё-таки, – комментирует Чунмён со стороны, а Чонину снова хочется провалиться в яму. – О-о-о, думаю, нам стоит отнестись к парню немного мягче, – наконец говорит Чанёль, а Чонин думает, не шутит ли тот опять, потому что когда вообще Чанёль был нормальным? – Да… – То есть, серьёзно, вы не заметили, что рядом с Чонином теперь как-то менее неловко? – спрашивает он, а Чонин хмурится. Что? – Ой, а он прав, – мычит Лухан в согласии. – Я не чувствую желания сбежать отсюда. – И я, – замечает Сехун. – Правда? – с любопытством спрашивает Чонин. Это странно. – Может, Кёнсу положительно действует на тебя, – усмехаясь, говорит Чанёль. – Ну, знаешь, помимо того, что ты наконец оказался с кем-то в койке. Чонин заливается краской, а глаза всех богов в комнате расширяются. – Погоди. У вас… еще не было секса? – осторожно спрашивает Чунмён. – Н-нет, – бормочет Чонин, смотря вниз. – То есть, он просто человек! – Но зачем ещё играть с людьми? – недоверчиво спрашивает Лухан. – Я с ним не играю! – резко говорит Чонин, а комната наполняет тишиной от его слов. – Это опасно, Чонин, – говорит Сехун. – Почему? Это просто отношения! Как у вас с Луханом! – защищается Чонин, скрещивая руки. Лухан качает головой. – Это не одно и то же, – спокойно говорит он. Он дёргает Сехуна за рукав. – Нам пора идти… – Э-э, да, – кашляет Чанёль. – Увидимся, Чонин. Они все уходят, и Чонин думает, что может наконец дышать (и вернуться к наблюдениям за Кёнсу), когда видит задержавшегося Чунмёна. Тот хмурится и подходит к нему. – Чонин… Я знаю, что это твоя первая любовь с человеком и всё такое, но будь осторожен, – предупреждает он, а Чонин удивлён серьёзностью его слов и взгляда. – Я знаю, – говорит Чонин. Люди намного более хрупкие, чем боги всё-таки; все боги это знают. Чунмён вздыхает, поправляя волосы. – Просто… помни, что люди не живут вечно. А боги живут. – Он наклоняет голову и уходит, оставляя Чонина впитывать его слова. Люди не живут вечно. А боги живут. Кёнсу не будет жить вечно. А Чонин будет.