Shadow (Тень)

Спрингвейл, 4:38 утра следующих суток, POV Автор Бледное солнце, выжженной ядовитой радиацией, так припекало землю — тот сухой и трескающийся грунт, до сих пор носящий своё старое название «почва», так раскаляло её, что даже ночью можно было выйти с босыми ногами и, как следует, обжечься. Воздух был точно таким же горячим. Но даже в таких условиях, пережив атомный взрыв и колоссальный выброс радиации в атмосферу, баланс всё-таки был. Воздух начинал постепенно остывать, стоило солнцу перевалить за горизонт, и возможно это было отголоском климатической нормы Колумбийской полосы, но сегодня температура воздуха опустилась до необычайно низкой отметки. Такой, что попрятались по теплым норкам и заброшенным коллекторам, все твари, составляющие нынешнюю фауну. Это и разбудило перенесшую сильную встряску девушку из убежища. Промозглый воздух, нашедший путь в одинокий курортный домик, сковал, спящую на грязном матрасе девушку, пробирая её незащищенное тело до костей. Будь температура ниже ещё хотя бы на пару градусов, не избежать бы этой юной особе переохлаждения и что самое неприятное, некрасивой смерти. Но, видимо, сегодня был не её день, и ей суждено было прожить чуточку дольше. Хотя стоит ли кого-то обманывать? Выжить на Столичной Пустоши — задачка довольно-таки непростая. Рано или поздно каждого, даже самого осторожного и удачливого счастливчика, настигает смерть. От пули или радиации, рейдерской монтировки или лап какой-нибудь мутировавшей твари — все, рано или поздно умирают. Это лишь вопрос времени. Спрингвейл, 5:15, POV Хелен «Спать» — единственная команда мозга, которое тело сопротивляется, но выполняет. Руки и ноги будто бы налились свинцом и стали тяжелыми и неподъемными. Осознание происходящего витает где-то в воздухе, но при попытке поймать его — ускользает. Я не совсем тщетно пытаюсь заставить себя открыть глаза и пошевелить хотя бы пальцем. Я знаю, что — это, я знаю, чем оно опасно. Я знаю… Но не могу ничего сделать. И не хочу. Умом понимаю, что ни в жизни не смогу выжить в этом опасном мире с агрессивной средой, корю себя, что не попыталась разрулить ситуацию логически, ведь это я! Я всегда полагалась на голос разума, а не сердца: что путного может сказать мышца заставляющая циркулировать кровь по твоему организму? Правильно. Ни-че-го! Но я послушала именно его [сердце] и стремглав бросилась вслед за отцом. Flashback, 2275, POV Автор — Я дома, — раздается с порога, привычно раздраженно и старательно сдержанно, заставляя мужчину средних лет поднять голову и отложить бумаги. С тех самых пор, как его дочь перестала общаться со своей лучшей подругой Аматой Альмодовар, доктор начал сильно переживать за положение своего чада и его статус в убежище. Отношение к ней Смотрителя всегда было довольно предвзятым, особенно подчеркнутым было их совместное общение после одного инцидента в клинике. То, что мистер Альмодовар был человеком сложным, а зачастую и не поддающимся суждениям логики — знали многие, но так, как это знали Джеймс с дочкой, ещё не знал никто, тут, пожалуй, они были теми самыми «везунчиками». Дело было в следующем. Однажды в смену Джеймса, предусмотрительно утром, в клинику пришли Смотритель под ручку со своей дочерью Аматой. Золотой ребенок — добрая, отзывчивая и послушная девочка. Смотритель едва не в приказном тоне велел доку провести все существующие тесты и анализы на предмет… беременности у девочки. Джеймс предположил, что молодой девушке никогда раньше не доводилось испытывать подобного публичного унижения, не говоря уже о стыде, но её отец был непреклонен, поэтому и ей, и врачу пришлось подчиниться. Результатом было то, что смотритель выставил себя идиотом в глазах подчиненного и его дочери, что всё это время находилась за занавеской. Ведь как врач и предполагал, Амата была не то что беременной, а и вовсе была девственницей. В тот роковой день доктор Джеймс Фоксуорт взял на себя много лишнего, высказав Смотрителю всё что он думал, в вежливой форме, разумеется, и посоветовав ему беспокоиться не столько об образе жизни и поведении дочери, сколько о её отношении к нему самому, чем очевидно и задел Альфонсо, так как тот схватил за руку свою дочь и немедленно покинул клинику, напоследок бросив гадость в адрес дочери Джеймса. И Хелен это запомнила, а потом ещё и подлила масла в огонь, сдружившись с Сиротами. Ребята эти вели обособленный образ жизни, были хороши в учебе, даже поучали Бротча, чем часто провоцировали конфликты. Также они наказывали Туннельных Змей за их проделки, помогали вернуть радости привычной довоенной жизни убежищу с помощью искусства, пения, других увлечений, но имели репутацию смутьянов. Они были ещё одной бандой и само собой все их выходки воспринимались Смотрителям в штыки, ведь если Бутч с друзьями только мелко хулиганили и вели себя некультурно, то деятельность Сирот негативно отражалась на политике Смотрителя превращения убежища в улье, о чем эти смышленые дети знали из довоенных книг, и с похвальным чувством юмора принимали себя за трутней этого самого улья, о чем не боялись громко заявлять. Однажды они разукрасили всю стену в атриуме, прямо напротив круглого окна Смотрителя. И дочь доктора была их подсобницей. Джеймс не знал были ли это последствия переходного возраста, или дух подросткового бунтарства, но его Солнышко присоединилась к банде Гаррета и Вайлет, став называть себя одной из них, обосновывая это тем, что у неё тоже нет матери, а значит она наполовину сирота. И он страшно беспокоился за неё. Ведь любая выходка её друзей могла очень серьезно отразится на их пребывании в этом месте и Джеймс знал цену, что заплатил, чтобы оказаться здесь и уберечь своего ребенка от опасностей мира на поверхности. Он каждый раз боялся отпускать её за порог их квартиры или клиники, хотел держать самоё ценное в своей жизни в поле зрения и не терять из виду, но… она уже была не ребенком. Она смотрела на него с таким пониманием, что доктор каждый раз боялся, что не сможет больше скрывать правду и выложит всё как на духу. И тогда навсегда потеряет её. О, какой умной и сильной она была. Как становилась похожей на свою мать. Поэтому пытаться переубедить это совершенное неуправляемое создание не удавалось бы никому, даже Джеймсу, особенно Джеймсу. Ведь тот было камнем в его огород. Так как он зарылся в работе, забылся в изучении способов продолжения проекта «Чистота», что совсем перестал уделять дочери должного внимания, внимания которого той с рождения было в избытке. Конечно, ей это было непривычно теперь, но так будет лучше. Джеймс так считал.

***

— Как прошел день? — Хелен закончила старшую школу год назад, сдала К.О.З.у по специальности семейный психолог, далее шел полугодичный этап, включающий в себя обучение непосредственно по её профессии и итоговый экзамен, который девушка сдала на отлично, ну, а теперь у неё была практика. — Не очень. Моим пациентом стал Фредди, — шатенка бросила на стол стопку своих бумаг, сняла с аккуратного носа очки и бросив их туда же куда и папки, прошла к отцу, чтобы наградить того легким поцелуем в щеку. — Пап, ты бы побрился. Сочувствующе кивнув дочери, мужчина с лукавой улыбкой указал ей на собственные кипы документации, разобранные лишь на четверть, учитывая, что сегодня был его выходной, и занимался он весь день. Хелен едва переставляя ноги, опираясь лишь на руки, добралась до стула на котором сидел Джеймс, и привычно припала к отцовской небритой щеке, морщась и укалываясь щетиной, а заодно и обдавая доктора крепким ароматом кофе и своих терпких духов. — Солнышко, мне поесть некогда, а ты предлагаешь мне заниматься наведением марафета? Смотри сколько работы. — Предлагаешь и мне забить на физиологические потребности, перестать мыться, менять одежду и превратиться в секьюрити? — дочь смотрела выжидающим взглядом, сощурив зеленые глаза и скрестив на груди руки. Она особенно напоминала Джеймсу свою мать в такие моменты, сравнения с которой дочери не нравились. Он знал, что ей ею тоже не хватает. Поэтому Хелен часто вела себя с долей агрессии по направлению к окружающим. — Конечно, нет, дорогая. Работа сделала из обезьяны человека, вот я… — ещё одной её излюбленной привычкой была привычка всегда перебивать и продолжать мысль сарказмом. — Только у тебя этот процесс почему-то обратный. Молодая особа внезапно отталкивается от спинки стула, на котором работал доктор, подхватывает сумку и молча уходит из залы, так называемой, проходной комнаты, скрываясь за дверью кухни. Джеймс же ещё помедитировав над бумагами около полчаса, сложил все выполненные квартальные отчеты в одну стопку, не выполненные — в другую, прикинул, что вторая значительно больше, устало протер глаза и поднялся из-за стола, сразу же пожалев о том, что не ходил пару часов, дабы разогнать кровь по телу, ибо сейчас всё болело и ныло. Решив, что дочь права, мужчина достал из бельевого комода полотенце, чистую одежду и направился в душ. Прохладные струи воды приятно бодрили и освежали. Насладившись контрастным душем пару минут и решив не тратить запасы воды понапрасну, Джеймс вышел из кабинки, наконец ощущая легкое чувство голода, давно перебитое усталостью. Поэтому следующей его целью был прием пищи. — Надо бы приготовить нам ужин, дочка тоже сегодня заработалась, — с этими мыслями он шел на кухню, на ходу суша полотенцем волосы. Какого же было удивление Джеймса, когда он открыл дверь, и в нос ему ударил аппетитный аромат, запеченной дочерью, пиццы. Редко она делала что-то подобное. И надо было в таких случаях заинтересовать, док бы даже сказал, купить её чем-то. — Признавайся, кто ты и что сделала с моей дочерью? Хелен картинно закатила глаза, отправляя в рот первый кусок своего кулинарного изыска. — Я просто не хочу стать круглой сиротой, папочка. Flashback end Настоящее время, Спрингвейл, POV Хелен — Я не хочу, папа… Я распахиваю глаза и пытаюсь понять, что происходит, насколько серьезна ситуация, почему так холодно. Руки ледяные, с огромным трудом удается пошевелить пальцами и с ещё большим отбросить, примерзший к ладони, нож. Нет, льда и инея обнаружено мною не было, только, леденящий кожу воздух, небольшой пар изо рта и то, что организм впадает в анабиоз, защищаясь от холода, что мне совершенно не к чему. Резко сев прямо на кровати, я принимаюсь растирать себя начиная с груди, переходя на плечи и руки, а потом дохожу до ног, тела и щек, ища взглядом то, что могло бы сгодиться. Так, вспоминать Бротча с его пафосными лекциями было лишено всякого смысла, значит, думать придется самой: что необходимо при оказании первой помощи пациенту с переохлаждением? Растирание есть, теплого питья, увы, нет, уж, о ванне и заикаться не стоит. Что ещё? Спиртовые компрессы? Дорогая Сильвер, у тебя должно найтись что-то алкогольное, просто обязано! На не слушающихся ногах встаю с кровати, с трудом сохраняя равновесие, начинаю вытряхивать содержимое всего, что есть в этом клоповнике: матраца, столовых ящиков, дубовых тумб, я даже вытряхнула коврики и не хреново так прочихалась, прежде чем с хриплым «Бинго», схватилась за две бутылки из шкафа прежней хозяйки. Водка и виски. Пожалуй водкой я разотрусь, а этот священный янтарный напиток приберегу для внутреннего лечения. Нужно же согреться, мать вашу. Раздеваться совершенно не хотелось, было так холодно, что казалось убежище — это Африка, а поверхность — Антарктида, так и никак иначе. Но выбора не было. Первым делом я сняла с себя куртку Буча и без малейшего сожаления отрезала у неё капюшон для обтирания тела и уже только потом стала снимать комбинезон и ботинки. Через четверть часа я уже натягивала одежду обратно мало-помалу согревшись, но всё ещё подрагивая, как вдруг услышала за окном очередь выстрелов. Звук исходил со стороны полуразрушенного здания возле детской площадки. Судя по виду школы, но разглядеть точную эмблему было страшновато. И я уже была готова броситься под кровать, но что-то меня остановило. Я притаилась у наиболее чистой стены с пистолетом наготове, а мимо окна пролетел тот самый робот, отстреливаясь лазером. Даже робот, эта финтифлюшка летающая, была опытнее меня. Перспектива радужная. Тем временем то, что спровоцировало робо-глаза, как я его именовала, испустило дух с булькающим звуком крови во рту, после чего я все-таки выглянула в окно. Ещё только светало, на улице стрекотали цикады, а перед домом в развалку валялись два трупа: человеческое и собачье. Человек был в странной броне, не броне? Щитки да кожаные пояса, на руках, вокруг плеч, пояса и даже шеи, бедра были обмотаны точно такой же черной лентой, только шипованной. На голове мотоциклетный шлем, рядом валяется, видно, что самодельный обрез. Парень жуткого вида, но ещё более жуткого мертвая собака. Тощая, облезлая, но не в смысле шерсти, а самой кожи, вернее, её отсутствия. На боках виднелось мясо, вид которого заставил мой желудок конвульсивно сжаться, наконец опустошая своё скудное содержимое. Ненавижу тошноту. Это мерзко. Я утираюсь рукавом и обходя лужицу странного цвета, снова выглядываю в окно, замечая что-то новое. — Мегатонна, — гласила надпись на мусорном баке и указывающая стрелкой на северо-восток, проследив которую взглядом я увидела возвышающуюся груду металла, по виду напоминающую обломки всего сразу, там и винт от самолета крутится. Сам город ещё горел ночными фонариками, приковывая внимание и хорошо контрастируя с прочим пейзажем Спрингвейла. Не долго думая, я подобрала кое-что из запасов холодильника, махнула рукой на аккуратно выложенные Сильвер, в башенку, крышки от ядер-колы с мыслями ещё греметь этим мусором, и покинула любезно предложенную мне обитель.