Десять лет

      В том районе шумного большого города, где мы снимали квартиру, всегда было грязно: баки с мусором перевернули злые мальчишки или бродячие псы в поисках чего-нибудь съестного; рыжие кирпичные стены заплеваны и залиты мочой пьяных прохожих. Воздух пропитал тошнотворный запах безнадежной бедности и вонь бездомных, живущих в коробках где-то в глубине темных переулков. Это было самое мерзкое из всех мест, которые я когда-либо видел. Я мог бы в то время жить в общежитии не самого последнего в стране колледжа, учиться на врача и радовать своих родителей приездами на праздники, но вместо этого я каждый день проходил пару кварталов и заворачивал в такую же отвратительную, как и все вокруг, забегаловку, обслуживал людей с застывшими лицами и после закрытия вымывал там уборные, не звонил даже матери, не говоря уже об отце, а потом возвращался в наши однокомнатные «шикарные апартаменты». Я мылся и все никак не мог вымыть жир из своих волос, из пор своей кожи. Мое существование походило на ад. И все же у меня был человек, ради которого я продолжал лениво двигаться по кругу.       Знал ли я, что рано или поздно потеряю его? Конечно. Я знал об этом с самого начала, но рванул за ним в Нью-Йорк, не задумываясь о последствиях и будущем, потому что не верил, что все действительно будет так. Думал, что держу ситуацию под контролем.       Сентябрьские выходные выдались прохладными после душного лета в мегаполисе, и домой я спешил тогда с особенным рвением, мечтая только о теплом душе – мне казалось, что я весь перемазан дерьмом из туалета в кафе, которое убирал полтора часа, хотя, возможно, все, кто не сделал ничего стоящего, чувствуют себя такими в день своего двадцатилетия.       - Кен, я дома! – обрадовано выдохнул я, распахивая дверь в маленькую прихожую, и не услышал ответа. Его обуви не было, значит, он еще не успел вернуться. Что ж, у меня было преимущество – успею привести себя в порядок после работы и приготовить вкусный ужин. В конце концов, у меня круглая дата, нужно это как-то отпраздновать.       Поставив на обеденный стол пакет с продуктами и положив рядом странный сверток, забранный мной из раздолбанного почтового ящика, я отправился исполнять свою мечту. Струи горячей воды принесли мышцам долгожданное облегчение, а коже – фальшивое ощущение чистоты. Натянув постиранные джинсы, я принялся за готовку. На самом деле в этом занятии я находил успокоение: следует беспокоиться не о том, куда запропастился МакКормик, а о том, какие специи добавить в получившуюся томатную пасту. К тому же, профессия Кеннета обязала его редко ночевать в своей постели: постоянные съемки, встречи с дизайнерами и прочая модельная чушь. Я обернулся и, невольно улыбаясь, посмотрел на наше совместное фото в рамке, стоящее на журнальном столике. Если бы меня поймали на центральной площади и для какого-нибудь соцопроса поинтересовались, кто самый красивый мужчина на мой взгляд, я бы, не задумываясь, произнес его имя. И так считал не я один. Кенни попал в модельный бизнес совершенно случайно – во время похода в кино с друзьями его заметил известный продюсер и предложил ему переехать поближе к «звездной жизни». Естественно, МакКормик, испытывающий недостаток в средствах с рождения, повелся на обещание больших денег и заразил своей лихорадкой жажды славы меня. Окончив школу, мы уехали, не сказав никому ни слова, и начали все с чистого листа. С Кеном все было, вроде бы, нормально, а вот меня не отпускало прошлое, и я написал родителям просто для того, чтобы они не беспокоились. Мой опрометчивый поступок кончился приездом четы Стотчей по указанному на конверте обратному адресу и громким скандалом. Отец избил Кенни и официально отрекся от меня. Было чертовски больно, но Кен помог мне оправиться, и тогда я впервые понял, что не выжил бы без его поддержки, понял, что у нас все по-настоящему.       Мои внутренние размышления прервал звон таймера, напомнившего о том, что пора отключить спагетти, иначе они начнут пригорать. Тут я и вспомнил о внезапной посылке. Плотная песочная бумага порвалась, и в тусклом свете блеснула подарочная упаковка приятного нежно-зеленого цвета. Мое удивление росло с каждой секундой – кто-то вспомнил о моем дне рождения? Может, кто-то из бывших друзей узнал, где я живу, и по старой памяти послал презент? Или это изощренное поздравление от МакКормика? Сердце пропустило удар, когда я развернул обертку и увидел в ней полный справочник болезней сердца. Нет, Кенни никогда бы не вручил мне что-нибудь подобное, он старался не напоминать мне о моих неосуществленных из-за его амбиций целях. В форзац книги была вложена открытка, на которой значилось только «От мамы и папы». Слезы обожгли глаза, и я опустился на стул, про себя сотню раз перечитывая подпись, чувствуя, как тепло разливается по грудной клетке и плавно перетекает в лицо. Это был лучший подарок, который я только мог получить на свой день рождения – прощение родителей.       Большая стрелка настенных часов в виде мордочки кота – моя первая покупка на новоселье – медленно приближалась к первому часу ночи. Кеннет и вправду уж слишком задерживался. Он ведь должен был помнить про мой праздник и мог отказаться от своих вечеринок после съемок.       - Он не забыл, - вслух попытался успокоить я себя, надеясь, что это как-то заглушит нарастающую обиду. С ним, наверняка, что-то случилось. Стоит ли звонить в скорую? Или в полицию? Нет, пока слишком рано. Всего-то за полночь, он скоро вернется, и все будет хорошо.       Но Кенни вернулся совсем не скоро. Я в абсолютной тишине, нарушаемой ором ругающихся соседей, смотрел на стоящую напротив тарелку с наивкуснейшим остывшим ужином и думал, что брак какая-то абсурдная вещь. Зачем люди, давно уже ненавидящие друг друга, продолжают жить вместе? Послышался звук ключа, поворачивающегося в замке. Ровно четыре утра, за окном уже стало светать. Облегчение от того, что он жив, подавила горечь, пропитавшая все внутренности и ощущающаяся во рту. Значило все это только то, что Кеннет забыл обо мне.       Рассыпчатый женский смех огласил прихожую, и я зажмурился, борясь с желанием зажать уши, как маленький ребенок, когда до меня донеслось еще и причмокивание влажного поцелуя.       - Пока, сладкая. – До боли знакомый вкрадчивый шепот, а затем – шлепок и снова взрыв хохота. Руки сжались в кулаки: в этот раз он еще и притащил кого-то прямо к нам. – Ты чего до сих пор не спишь?       Посмотреть ему в лицо оказалось сложнее, чем я предполагал, но мне удалось это сделать. Темные круги под лазурными остекленевшими глазами, непроизвольно двигающиеся, словно жующие что-то челюсти и лучезарная улыбка на губах говорили мне больше, чем было нужно. Кен уже давно решил попробовать скромный допинг в виде кокаина, однажды переросший в настоящую зависимость. Меня это пугало, я боролся, ставил ультиматумы, а он только отшучивался и обещал, что завтра завяжет. Но его завтра так и не наступало.       - Оу, у нас какой-то праздник? – Кенни схватил тефтельку и покрутил ее перед своим носом, словно впервые в жизни видел фарш в форме шара.       Хотелось дать волю сдерживаемым рыданиям, накричать на него, как и истеричная дама за стенкой на своего мужа, но я повел себя иначе. Просто поднялся и направился в прихожую. Ни секунды более я не мог оставаться с ним в одной комнате. Сильные пальцы сжали мое предплечье, останавливая на полпути и разворачивая к своему обладателю.       - Что-то не так?       - Хочу прогуляться. – Безэмоциональный тон дался мне с трудом, я снова опустил взгляд в пол.       - Мне кажется… - Одной рукой удерживая меня на месте, другой он взял со стола открытку, присланную родителями, и прочитал ее про себя. Я видел, как меняется выражение его лица, пока его одеревеневшие от кокаина мозги приходят в действие, - …что-то не так.       - Ты забыл, - констатировал я факт и высвободился из его хватки. – Ты забываешь все, что не касается тебя.       - О боже, малыш, мне так жаль. – Он мгновенно погрустнел и принялся умаливать меня простить его. Сухие горячие губы коснулись моего лба, моих щек, но извинения возымели обратный эффект.       Я со всей силы отпихнул Кенни от себя. Он не ожидал такого и отступил на несколько шагов назад, ошарашенно взирая на меня. Волна бешенства из-за всех его промахов и ошибок, сделанных раньше, вкупе со «случайно» забытым днем рождения затопила меня.       - А не пойти бы тебе нахуй со всеми твоими извинениями?! – Слова вылетели быстрее, чем я успел их обдумать. – Я должен вкалывать и работать в чертовой дыре, пока ты за моей спиной обдалбываешься и трахаешь все, что движется! Я плюнул на все ради тебя, ебаного эгоиста, а взамен не получил даже сраного поздравления в день рождения! Тебе не кажется, что одних извинений тут будет мало?       Мир вокруг застлали злые слезы, Кеннет превратился в расплывчатое темное пятно, не произносящее ни звука. Это и добивало меня окончательно. Когда он знал, что по-настоящему напортачил, он предпочитал тупо молчать. Я ненавидел в нем подобную неспособность возразить, заставить меня поверить в обратное.       - Я ухожу. – Меня все еще трясло после огромного выброса норадреналина, я редко выхожу из себя, стараюсь быть терпеливым, и каждый такой срыв становится настоящим стрессом для не привыкшего организма. – Могу по пути позвать ту женщину обратно.       Развернувшись, я пошагал в сторону выхода, не разбирая дороги, стараясь справиться с комом, застрявшим в горле. Куда пойти? Едва я мысленно задался этим вопросом, как почувствовал чужую ладонь на своем затылке. Траектория движения моей головы резко изменилась, и я буквально услышал хруст собственного носа, столкнувшегося со стеной. Дикая боль появилась спустя долю секунды, я взвыл, окончательно ослепнув. Из-за излишней концентрации на собственных переживаниях я не заметил, что на самом деле Кенни молчит совсем не по причине вины, но потому, что слишком разъярен, чтобы говорить. И сейчас я на собственной шкуре убедился в запоздалых выводах. Когда он рассержен, я становлюсь единственной мишенью для вымещения всего гнева. Обычно я задабриваю его и его злость уходит посредством нашего постельного марафона, но в этот раз я облажался и выбрал не ту тактику.       - Не смей разговаривать со мной в таком тоне и использовать грязные выражения, - донесся до меня сквозь противный писк в ушах голос Кеннета. Он отпустил мой загривок, и я беспомощно прижался лбом к холодному крашеному бетону. Принцип обращения с бешеным зверем действовал и здесь: меньше внезапных движений и попыток сбежать - меньше ущерба.       - Кенни, я…       - Я разве разрешал тебе раскрывать свой поганый рот? – Четыре пальца вошли в мой рот, заполненный слюной и кровью из разбитого носа, оттягивая нижнюю челюсть вниз и прижимая язык. Мои джинсы были умело расстегнуты и рывком приспущены вместе с бельем. – Хочешь проявления моей любви? Ты его получишь!       Глухой хриплый звук протеста вырвался из моей груди, в которой безумно стучало сердце.       Быть изнасилованным любимым человеком вдвойне больнее, не так ли?       Впрочем, одухотворенными речами меня тоже невозможно было бы остановить от ухода.       После случившегося Кеннет осторожно доволок меня до постели и уложил в нее, словно ребенка. Наверно, только тогда он действительно осознал, что натворил, и ему стало стыдно. Я почти ничего не ощутил, когда он целовал меня в губы, в скулы, куда придется. Он гладил меня по волосам, что-то бормотал себе под нос. Его приход заканчивался, он возвращался в серую реальность, в которой я лежал перед ним в одной футболке и бездумно смотрел в одну точку. Каждая клетка моего тела ныла, под носом образовалась запекшаяся багровая тонкая корка, противно стянувшая кожу. Я дышал ртом, стараясь не двигаться, не позволяя себе сжаться в комок, хотя именно это хотелось сделать больше всего. Уменьшиться до размеров ничего и навсегда исчезнуть. Чтобы у меня не осталось ни пустого разума, ни памяти, забитой картинами, подобными этой.       - Прости меня. Я тебя не достоин, ты прав, - прошептал он и грустно улыбнулся: - Я куплю тебе самый лучший подарок на свете.       Еще какое-то время он сидел рядом и нес абсолютную чушь про любовь, про мою особенность для него. Он так увлекся, что не видел, как соленая вода, скапливаясь, переливалась через переносицу и капала на подушку. Я зажмурился, притворяясь спящим, надеясь, что Кенни просто заткнется, ляжет позади меня и обнимет, и мы пролежим так до полудня. Я надеялся, что он будет рядом.       А он ушел в ванную, как только подумал, что я больше его не слышу.       Я не знал, сколько прошло минут после того, как он оставил меня. Безбожная боль и тяжесть заполнили каждую мышцу всего, что находилось ниже шеи, зато голова стала невероятно легкой. Не хотелось думать. Я верю в Бога, несмотря ни на что. Но никогда не прощу ему, что он уготовил мне для любви создание, выведенное из самой преисподней. Разве обычный человек способен скопить в себе столько пороков?       Кенни не возвращался. Возможно, он беззвучно покинул квартиру, пока я тонул в своем ленивом потоке мыслей. Он мог так поступить. Сбежать от ответственности и обязанностей в виде меня. Я никогда не хотел быть обузой, делал все, чтобы добиться финансовой независимости – в черные дни, когда МакКормик сидел без работы, я обеспечивал нас. Но, похоже, в моральном плане я остался таким же слабаком, который не выживет без заботы и внимания. Я увядал рядом с Кенни. Умирал рядом с ним. У меня было столько планов на будущее, и вот – первые сутки моего двадцатилетия начались с насилия и полного физического изнеможения.       - Кенни? – слабо позвал я, потом прочистил горло и еще раз повторил его имя в тишине дома. Никто не отозвался. Он опять кинул меня.       Я неуверенно поднялся на ноги и, завернувшись в плед, побрел в сторону уборной. Дверь туда была приоткрыта, внутри горел свет. Нехорошее предчувствие зародилось где-то в районе желудка.       - Кенни?       Первым, что я увидел, был черный тряпичный жгут и пустой шприц, валяющиеся на полу рядом с ногой Кеннета. Он никогда раньше не употреблял героин. Во всяком случае, я не знал об этом. Он застыл в расслабленной позе, полулежа на прикрытом стульчаке унитаза. Бледный, почти синюшный. Он не дышал. Голубые глаза обесцветились, один зрачок неестественно расширился, а другой, напротив, сузился. Кенни был похож на сломавшуюся куклу. Мою грудную клетку сдавили невидимые путы. Я, немощный и бесполезный, схватил свою чертову панику и засунул ее в самый дальний угол своего сознания. Стянуть вниз, уложить набок, разжать челюсти, вытащить запавший язык. На грязно-бежевый кафель вытекла отвратительная рвотная жижа. Не смей оставлять меня. Не смей умирать. Вдох, выдох в приоткрытый рот, зажав нос. Я кричал, бил его по щекам. Я давил на грудину так сильно, как только мог. Мне показалось, что я сломал ему пару ребер, но это было не так существенно. Мне было плевать. Лишь бы только он вернулся.       - Давай! Давай! Давай! – Я оказался над ним, безвольно лежащим на спине, и, сдерживая исступленный рев, саданул кулаком по тому месту, где должен был находиться низ сердца. Это был мой последний шанс. Конечно, у настоящих медиков есть убойная доза адреналина, способная оживить почти любого. Но у меня ничего не было, кроме меня самого, моих убогих знаний о первой помощи и Кенни, умирающего на моих руках.       В оглушающей тишине раздался сиплый звук дыхания. Кеннет закашлялся, отплевываясь остатками ужина, поднявшимися вверх по пищеводу. Я рухнул на него, не задумываясь о том, что ему и без того тяжело. Я плакал, рыдал в голос, сжимая его бедра голыми коленями, понимая, что больше не выдержу.