Неделя добра

Алое закатное солнце уже готовилось нырнуть в шелестящий на западе лесок, когда Куротсучи Нему зашла на территорию своего отряда. В руках она держала непонятного назначения коробку, исписанную витиеватыми письменами. Вокруг не было ни души — капитан проводил очередной безумно важный эксперимент, и поэтому все самые рогатые и многоглазые члены отряда сидели в главной лаборатории, а новички, не успевшие обзавестись модификациями тела, в виде дополнительного уха или руки, торчавшей из неположенного места, попрятались по казармам почти в суеверном ужасе, не желая попадаться на глаза своему глубоко уважаемому, но такому неуравновешенному и непредсказуемому начальству. Бесшумно пройдя по узким коридорам, Нему молчаливой тенью проскользнула в лабораторию, кивнула поприветствовавшим ее подчиненным, накинула на плечи протянутый Аконом халат и подошла к капитану, который суетился около монструозного вида конструкции. Маюри на появление лейтенанта никак не отреагировал, лишь жестом потребовал у нее коробку. Разорвав исписанную упаковочную бумагу, Куротсучи извлек оттуда объемную колбу, наполненную странным светящимся белым веществом, — когда капитан поставил бутыль на стол, оно, слегка переливаясь, поднялось наверх, к горлышку колбы, словно хотело выдавить пробку и выбраться наружу. Маюри, не обратив ни малейшего внимания на поведение этой субстанции, продолжил кружить вокруг махины, подсоединяя к ней разные трубки, поправляя провода и пересчитывая мензурки. Наконец он остановился, взглянул на часы и произнес: — Семь двадцать. Приступаем. Члены отряда метнулись к мониторам, Нему отошла на несколько шагов назад; Маюри вскинул руки вверх, и над ним возник полупрозрачный барьер, отгородивший ученого и махину от остальной лаборатории и членов отряда. Куротсучи натянул перчатки и предвкушающе ухмыльнулся. Опыт начался. Подчиненные наблюдали за действиями капитана затаив дыхание, боясь ненароком помешать. Маюри смешивал разные вещества, они то взрывались пузырьками, то меняли цвет, махина пыхтела, свистела и выпускала разноцветные облачка пара, лаборанты стучали пальцами по клавиатуре, следя за состоянием оборудования. Наконец Куротсучи взял в руки ту самую колбу, вылил ее светящееся содержимое в трубку, подсоединенную к махине, и стал ждать реакции. Что-то тихонько звякнуло, мониторы мигнули, и в следующий миг громыхнул взрыв. Колбы лопнули, обдавая Маюри, стоявшего к ним ближе всего, осколками и раскаленными химикатами. Словно в замедленной съемке капитан повалился набок. Лампы перемигнулись и погасли. В наступившей тишине было слышно лишь шипение стекающих со стола реактивов.

***

Легкий ветерок, поднимая с земли пыль, кружил первые опавшие листья и трепал волосы Додзина, спешившего с работы домой. После тяжелой трудовой недели, пронесшейся стремительным вихрем квартальных отчетов и договоров, больше всего на свете ему хотелось как можно скорее оказаться в своей маленькой квартирке, скинуть опостылевший пиджак и галстук, устроиться на диване с ноутбуком, в обнимку с парой-тройкой подушек, включить Блич — это старое, как мир, страстное увлечение вызывало у окружающих лишь недоумение — и не контактировать с внешним миром до понедельника. Казалось, что судьба издевается над ним, подсылая работу с бумажками. Еще со школьной скамьи Додзин возненавидел бумажную волокиту, но, тем не менее, ему вечно доставалась работа с документами, несмотря на все его старания отлынивать от такого рода дел. И потому, после заполнения последнего отчета, он стремительно собрался и чуть ли не бегом покинул офис, предвкушая спокойный вечер пятницы. Он уже заворачивал на свою улицу, когда его настигло странное чувство, будто чего-то не хватает. Додзин прислушался к своим ощущениям и понял, что не так — вокруг царила абсолютная тишина, совершенно не свойственная городам. Вместе с этим осознанием пришло открытие, что он не может пошевелиться. Не успел Додзин испугаться, как его словно подцепили за шиворот невидимым крюком. Будто со стороны он увидел, как валится на землю его бесчувственное тело, а в следующий миг все вокруг поглотила белоснежная вспышка.

***

Первым порывом Нему было кинуться к капитану, но почти сразу она поняла, что практически все взорвавшиеся реактивы много раз проходили проверку, и никакого вреда они не наносили, а это значит, что капитан точно жив. Поставленный перед опытом барьер, подпитываемый реяцу Маюри, и не думал рассыпаться, и это служило еще одним подтверждением того, что отряд начальства не лишился. За спиной Нему усиливался гул встревоженных голосов, справа Акон начал зачитывать заклинание Шаккахо, чтобы хоть немного осветить лабораторию. Но не успел он произнести формулу до конца, как за барьером начало что-то происходить. В темноте лаборатории вспыхнули белые искры, и странная светлая дымка окутала лежащего на полу капитана. Несколько порезов на его лице, оставленных разлетевшимися осколками колб, начали затягиваться. Немного пометавшись внутри барьера, дымка буквально впиталась в тело Маюри, и в следующий миг барьер распался. Вновь включился свет. Нему подбежала к капитану, пощупала пульс. Куротсучи был без сознания, но никаких серьезных повреждений она не заметила (разве что рукава формы немного разъели расплескавшиеся реактивы), да и реяцу была в норме. Немного подумав, девушка решила, что обращаться в четвертый отряд она пока не будет — капитан был очень живучим и безумно не любил готеевских медиков, и лишний раз его злить не хотелось. Можно подождать до утра и обратиться в медицинский отряд, только если его состояние не улучшится. А пока капитана надо доставить в его покои. Лейтенант отдала приказ навести порядок в лаборатории и, схватив капитана, скрылась в сюнпо.

***

Пробуждение было отнюдь не из приятных. Судя по особой свежести воздуха и мягкому полумраку, было очень раннее утро. Одеревеневшие мышцы ныли, тело не слушалось, будто было чужим. Додзин поднял руку, чтобы протереть никак не желавшие открываться глаза, в которые словно песка насыпали... и чуть было не выколол один из них неизвестно откуда взявшимся длинным ногтем. Додзин медленно сел в кровати. Оглядел себя. И чуть снова не потерял сознание. От невнимательности он никогда не страдал, а потому, увидев свой новый длинный синий маникюр, черное кимоно и эпичнейший пурпурный воротник, легко сложил два плюс два. Но воспаленный разум никак не желал воспринимать тот факт, что он попал в Блич. И не просто так, а в тело самого грандиозного психа в истории Готей-13, Куротсучи Маюри. Первым порывом было вскочить и убежать куда-нибудь далеко-далеко, забиться в самый темный угол и не вылезать оттуда, пока не закончится этот бред, пока проблемы на разрешатся сами собой. Но разум возобладал, и Додзин взял себя в руки, насколько это вообще было возможно в сложившейся ситуации. Нужно было набросать примерный план дальнейших действий. А все волнения и причитания можно оставить и на потом. План был прост, как квадрат: во-первых, не показываться никому на глаза, во-вторых — как можно скорее разобраться с тем, что произошло и как ему вернуться обратно. Додзин рассуждал так: на дворе — раннее утро, а потому вряд ли его кто-нибудь побеспокоит в ближайшие два–три часа. А значит, за это время нужно попытаться собрать оставшиеся крохи самообладания и решить, как жить дальше. За время мозгового штурма Додзин почти успокоился, даже частично вернулась способность позитивно смотреть на вещи, но ему нужно было еще немного времени побыть в полной тишине и покое для абсолютного примирения с реальностью. Но почти сразу все пошло не так. Внезапно в дверь постучали, и Додзин подпрыгнул от неожиданности. Только что придуманный план (а именно первый его пункт — сидеть тихо и не светиться) летел коту под хвост. Дверь приоткрылась, и в комнату бочком и на цыпочках проскользнула Нему. Неожиданный визит лейтенанта выбил остатки почвы из-под ног, Додзин обессиленно уставился на теперь уже его собственную «дочь» и протянул: — Не-ему... Нему?! — «Черт! Она точно догадается, что я — не Маюри!» Вспомнив ее знаменитую руку-сверло, Додзин, переполошившись, выкрикнул: — А ну немедленно выйди отсюда!!! Девушка удивленно отпрянула, но, удостоверившись, что с капитаном все в порядке и медики не нужны, повиновалась, предварительно окинув «отца» долгим внимательным взглядом. Дождавшись, когда стихнут ее шаги, Додзин подкрался к двери и закрыл ее на замок. Нужно было хорошенько обмозговать случившееся, и потому визиты незваных гостей были совершенно нежелательны. «Обычно в таких случаях попаданцам доставалась память владельца тела. Итак, что там надо делать? Просто пожелать, чтобы информация появилась в голове?..» — Додзин проковылял к кровати и устало плюхнулся на нее. Во всех фанфиках писали, что возвращение памяти довольно неприятная процедура, и потому надо было перестраховаться и обеспечить себе комфортное место для теоретически возможного падения, чтобы потом не отскребаться от пола из-за переизбытка информации, коей в мозгах главы НИИ явно было в избытке. Растянувшись на кровати в полный рост, Додзин, внутренне морщась от абсурдности происходящего, пафосно провыл: — Желаю памяти твоей, Маюри! На мгновение в его глазах потемнело, по спине пробежали мурашки, тело сковало холодом... И все закончилось. Додзин прислушался к своим ощущениям и понял, что никаких новых знаний он не приобрел. В голове, как всегда, стояла звонкая тишина. Додзин громко вздохнул: — Какой же ты жмот, Маюри, даже с соседом по телу не хочешь знаниями делиться! — «Это кого это ты жмотом обозвал, смертный?» — голос, прозвучавший буквально над ухом Додзина, заставил того подскочить почти на метр. Он оглянулся на угол, из которого, как ему показалось, голос и доносился, но в углу, кроме, собственно, угла, больше ничего не было. А потому, когда вызванное шоком оцепенение спало, Додзин не придумал ничего лучше, чем спросить: — Кто здесь? Ответом ему послужила тишина. Додзин было подумал, что ему показалось, но все сомнения развеялись, когда этот же голос ехидно проскрежетал: — Догадайся. Перед внутренним взором возникло неприлично счастливое лицо, расплывшееся в широкой золотозубой ухмылке. «Это он. Определенно. Вот сейчас он должен сказать свою коронную фразу...» — Это безумно интересно. Как же я хочу исследовать тебя... Сердце Додзина пропустило удар, когда пришло осознание масштабов катастрофы: он не просто попал в другой мир, он оказался запертым в теле, хозяин которого — ужас всея Сейрейтея, безумный ученый-садист и просто милейшей души человек — из этого самого тела никуда и не делся.