Неделя добра

Додзин изо всех сил выполнял первую часть своего плана. А именно отсиживался в кабинете Маюри, стараясь слиться с ландшафтом и успокоить расшалившиеся нервишки почти остывшим зеленым чаем, по вкусу больше напоминавшим запаренный веник. Со двора через открытое окошко доносились стоны и брань — Нему приказала пятому офицеру провести тренировку у новобранцев, и тот взялся за это дело с неимоверным воодушевлением: к душещипательным воплям то и дело примешивались взрывы разной степени громкости. Додзин, разомлевший под лучами послеобеденного осеннего солнца, светившего ему в спину, старательно делал вид, что непотребные звуки, доносившиеся с тренировочной площадки, его ни капельки не раздражают, и попутно вспоминал и анализировал события, произошедшие с ним за это утро. А вспомнить было что…

***

…Все началось с немного самонадеянного решения добраться до капитанского кабинета в одиночку — Маюри наотрез отказался помогать «подселенцу» в его поисках, аргументировав это тем, что «ему интересно понаблюдать за поведением образца в непривычных для того условиях». Немного обидевшись на «образец», Додзин мысленно проворчал что-то про «синеволосых психов-задротов». Маюри оскорбился и окончательно перестал выходить на связь. Додзин же, собрав все свое мужество в кулак и убедившись, что вокруг никого нет, уверенно двинулся в неизведанное на условно-вражескую территорию. Поначалу все шло очень даже неплохо — безлюдные коридоры совсем не казались запутанными, один раз ему даже попался план эвакуации, по которому Додзин и нашел выход на улицу. Постояв пару минут на пороге и полюбовавшись на стену с облупившейся краской и чахлое деревце, почти скинувшее всю пожухлую листву, Додзин пошел было дальше. Но тут удача повернулась к нему копчиковым отделом позвоночника, ибо случилось то, чего он больше всего хотел избежать — его путь преградила небольшая кучка рядовых с Аконом во главе. Возникла немая сцена. Пока Додзин пытался найти достаточно вескую причину, по которой он может поскорее уйти, Акон удивленно разглядывал своего капитана. Заметив взгляд третьего офицера, Додзин начал раздражаться: — «Чего это он так пялится? Он что, капитана своего давно не видел?..» — Додзин устремил очень хмурый взгляд на подчиненных. Цвет лиц у рядовых моментально слился с цветом остатков листьев на бедном деревце. Акон же, прокашлявшись, спросил, тщательно подбирая слова: — Та… тайчо… Это, конечно, не мое дело, но… где ваше хаори? Додзин быстро оглядел себя: на нем и правда не было ничего, кроме стандартной формы шинигами с почему-то прожженными в нескольких местах рукавами. Раздражение моментально как рукой сняло; простой вопрос офицера помог найти такой важный повод слинять. Мысленно проклиная и одновременно благодаря всех богов за свою забывчивость, Додзин высокомерно вскинул бровь, отчего рядовые отшатнулись и позеленели еще больше, и величаво проговорил: — Ой, я, кажется, его забыл. После чего круто развернулся и буквально поплыл обратно в свои покои за такой важной и нужной одежкой. Акон недоуменно смотрел вслед капитану. За спиной третьего офицера послышался облегченный вздох рядовых: сегодня возможное препарирование обошло их стороной. Додзин завернул за угол и припустил к себе в комнату. Вернее, он так думал. Парень так обрадовался, что избежал общения с третьим офицером, который наверняка знал некоторые привычки капитана и мог легко распознать чужака в его теле, что совершенно не следил за своим маршрутом. За что вскоре и поплатился. Когда Додзин понял, что не узнает коридор, в котором он оказался, он уже совершенно утратил чувство направления. Решив довериться своей исключительной интуиции, Додзин медленно двинулся в запутанную сеть безлюдных коридоров...

***

Особенно жалобный вскрик с полигона заставил Додзина судорожно дернуться, попутно разливая настойку из веника на разложенные на столе документы. Его терпение лопнуло. — Что за идиот там разорался!? — рявкнул он, собирая смятым отчетом растекающийся чай. — Приведите его! За дверью послышалось робкое «Есть!» и раздались торопливые шаги. Додзин вновь погрузился в воспоминания…

***

…Спустя минут двадцать Додзин начал осознавать всю провальность своей затеи. Коридоры становились все уже, все чаще на пути попадались тупики. В некоторых местах не было света, поэтому Додзину приходилось идти на ощупь. Осветить дорогу каким-нибудь кидо не было возможности — гад-Маюри всё так же отмалчивался, а самостоятельно экспериментировать с техниками шинигами Додзин не хотел, справедливо опасаясь за целостность своей тушки, — а потому, когда в тишине коридора раздавались подозрительные скрипы, Додзину оставалось лишь молиться всем известным ему богам и усиленно гнать подальше мысли о сбежавших из лабораторий чудищ всех цветов и размеров. Додзин собрал всю пыль со стен, несколько раз влетел головой в паутину и совершенно потерял счет времени. И сначала он не поверил своим глазам, когда понял, что с каждым его шагом становится все светлее. Воодушевившись, Додзин прибавил шаг и буквально вывалился из коридора прямо под ноги опешившего шинигами, который, судя по всему, здесь дежурил. Додзин счастливо зажмурился и воскликнул: — Наконец-то! Я нашел людей! — и облегченно рассмеялся. Впрочем, смех его быстро угас, когда он увидел выражение лица подчиненного — видимо, вид капитана, валявшегося на полу в пыли и паутине, был слишком тяжелой артиллерией для его психики. Додзин вскочил, быстро отряхнулся (чище его одежда не стала) и, расправив плечи, спросил командирским голосом: — Не подскажете, как пройти к капитанскому кабинету? Шинигами удивленно вытаращился на него и, не до конца отойдя от шока, медленно заковылял по коридору, указывая дорогу.

***

В дверь постучали, и в этот раз Додзин даже не вздрогнул — за этот суматошный день он привык ко всему, а потому лишь промычал что-то маловразумительное, означающее разрешение на вход, и уставился на дверь, морально готовясь к очередному акту пьесы под названием «Сыграй большого босса». Пред ясными очами начальства предстала индифферентная Нему; за ее плечом таращил глаза немного дымящийся пятый офицер. Он был весь в пыли и грязи, волосы и плечи покрывал тонкий слой пепла. Сразу понятно — тренировался человек. Вид у него был как у загнанного в угол зверя; казалось, что бедного офицера вот-вот хватит удар. «Нда, до чего же ты их довел, Маюри,» — промелькнула где-то на задворках сознания мысль. Пятый офицер разглядывал паркет, иногда бросая быстрые пугливые взгляды на капитана. Лейтенант терпеливо ожидала, когда же «отец» отомрет, внимательно вглядываясь в его лицо. Додзин тупо пялился на них в ответ. Когда игра в гляделки затянулась, до Додзина наконец дошло, что, вообще-то, теперь он здесь главный и что подчиненные ждут, когда же начальство соизволит высказаться. А говорить следовало как можно скорее, потому что пятого офицера уже начинала бить крупная дрожь. «Ну и что я должен сказать?» — все невероятно умные фразы, заготовленные для такого случая, будто корова языком слизала, оставив капитана поневоле наедине с гулким вакуумом в голове, настороженно прищурившейся «дочерью» и мокрым, как мышь, пятым офицером. Додзин почувствовал, что у него задергался глаз. Лихорадочно соображая, он махнул рукой лейтенанту: — Нему, выйди. «Если позориться, то хоть не перед всеми сразу…» Девушка, слегка поклонившись, повиновалась. Дверь за лейтенантом захлопнулась. Пятый офицер громко сглотнул и выдохнул. Додзин внимательно на него посмотрел и вдруг припомнил перекошенные ужасом лица рядовых, утром заносивших отчеты в капитанский кабинет с таким видом, будто их отправляют на эшафот, испуганных офицеров, старающихся слиться по цвету со стеной, когда он проходил мимо них, настороженность и опасение в глазах Нему… План дальнейших действий сложился мгновенно. Изобразив на лице самую заботливую отеческую улыбку, на какую он только был способен в данный момент, Додзин молвил: — Ну что, мой хороший, как делишки у тебя? Да ты проходи, садись, что ты как чужой? — Додзин указал на стоящий около стены диванчик. Офицер на подгибающихся ногах проковылял к этому предмету меблировки, присел на самый краешек сиденья и замер, не дыша. — Зачем же так кричать на тренировке, дорогой, ведь крики людям работать мешают! — Додзин смерил офицера мягким укоризненным взглядом, а затем вдруг подмигнул. Офицер вздрогнул. — Я… я… — Да ладно тебе, я все понимаю… — Додзин рассмеялся, а затем строго добавил: — Но больше так не делай. Офицер опять вздрогнул и чуть не свалился с диванчика. Наслаждаясь произведенным эффектом, Додзин снял паутину с головы и небрежным жестом стряхнул ее с руки, наблюдая, как она, слегка переливаясь на солнце, медленно опадает на пол. Пятый офицер внимательно следил за действиями капитана. Заметив, что взгляд шинигами упал на прожженные рукава капитанского косоде, Додзин быстро убрал руки под стол и мысленно отвесил себе оплеуху — уж очень не по-капитански выглядел сей жест. Настроение тут же испортилось. Мрачным взглядом Додзин указал подчиненному на дверь. Тот, несмотря на состояние полного когнитивного диссонанса, немедленно подхватился и, спотыкаясь, побежал к двери. На губах капитана заиграла победная ухмылка: кажется, он придумал, как отомстить Маюри за то, что тот бросил его практически на произвол судьбы. «Ах, тебе, значит, на действия образца захотелось посмотреть? Ну смотри, сам напросился!» Додзин гаденько захихикал. Маюри в его голове икнул, а пятый офицер, не успевший добраться до двери, чуть было не грянулся на пол. Неизвестно почему развеселившееся начальство оказалось слишком сильным ударом по и без того расшатанным нервам.