Неделя добра

Когда белая пелена перед глазами спала, Додзин быстро отковырнулся от асфальта и огляделся. Смеркалось. Знакомая с детства улица приветствовала его тишиной и перемигивающимися светофорами. Вокруг не было ни души. Отряхнув пиджак и брюки от пыли, он поднялся на ноги и поморщился от головной боли. «Наверное, когда падал, ударился». Держась за гудящий висок, Додзин поправил галстук и продолжил путь домой.

***

Акон следил за ремонтными работами в четвертой лаборатории, изредка поглядывая в открытое настежь окно, в котором была видна часть полигона, где абсолютно молча разминались вздрагивающие от любого шороха офицеры; иногда они поглядывали на пятого офицера, рассказавшего своим приятелям о злоключениях в лице капитана, преследовавшего его на протяжении последней недели. Офицер нервно озирался и сжимал губы в тонкую линию — чтобы уж наверняка не проронить ни слова и больше никогда не привлечь к себе внимания капитана. Глядя на него, остальные тоже старались помалкивать. На всякий случай. Акон, наблюдая эту образцово-показательную картину, лишь тихонько посмеивался, отмечая про себя, что проблема вечно вопящих на тренировке бойцов, мешающих своими криками важным экспериментам, была решена человеком, который оккупировал тело их капитана из-за ошибочных данных о какой-то белой субстанции. Вокруг капитанского кабинета сгустилась тяжелейшая мрачная аура. Маюри разгребал бумажные завалы у себя в кабинете и тихо проклинал и попаданца, и себя заодно за то, что тот ТАК запустил дела отряда, себя — за то, что разрешил ему это. Тяжело вздохнув, Маюри хлебнул своего любимого зеленого чая, приложил к гудящей после попойки голове лезвие занпакто (подселенец наклюкался и удрал, оставив насквозь проспиртованную тушку законному владельцу, который теперь мучился от жутчайшего похмелья) и продолжил разбор бумаг, скрежеща зубами. Все возвращалось на круги своя.