Пучина

      Обед в крошечной таверне на отшибе Кинцхайма, где поседела трава от ледяного весеннего душа и где птицы оглохли от вульгарного армейского баса, проходил по-холерически вместе с вогезскими дождями.       За ветхим столом ютились бунтующей кучкой солдаты, стучавшие то чуть скривленными приборами, то рамкой «Парабеллума» об заляпанную шукрутом поверхность.       Девушка с по-телячьи добрыми глазами мелькала от одного стола к другому с бесконечной вереницей больших подносов. Боясь перепутать, кому нужен банановый гозе, а кому — берлинер вайссе со свежевываренным яблочным сиропом, она окинула взором засаленные головы разбушевавшейся солдатчины, которая то и дело обогащала несметным количеством марок её престарелого отца-повара и грязнила полы. Видимо, увольнение проходило с размахом.       Она остановилась у самого дальнего стола у углового окна, через которое выливалось из вогезских кувшин-туч расплавленное охристое солнце на накрахмаленную скатерть. ​      — Госпёда, авот иваш обэд. — Последний в её руке поднос приземлился около рук, яро жестикулировавших за громоздким ольховым столом, за которым сидело больше всего табуреток в форме. Конопатая дева с неотточенным французским прононсом пролепетала по-немецки: — Приятного аппетита! Если што, позовётэ!       Стол ломился от яств. Большая часть армейской оравы стремглав набросилась на дымящиеся мясные блюда. Бочки сосисок заржавели от жара железной печи, а пивной хмель ударял в нос прогорклой стариной. Душистый картофель золотился среди янтарных луковых колец и тимьянового бекона. ​      — Не переживайте, девушка, мы вас обязательно, просто непременно позовём к себе! — Мужчина с лохмами, слепившимися в острые пряди после дождя, ощерился сквозь неаккуратно отросшие усы, с которых стекал густо намазанный гуталин. — Нам вечером уж то-о-очно будет скучно! ​      — И действительно, посмотрите, мужики, какая прелестная фройлян! Носится по залу, как испуганная курочка! — вольготно добавил напротив сидевший юноша, беря только что принесённый бокал и разливая наполненное до краёв пенистое пиво.       — Такие аппетитные бёдрышки да на тарелочку!       Раздался неприятный смех за соседними столами.       Девушка расторопно бы и отшагнула, но один из военщины развязно окольцевал её талию и бравадно прижал её тело к своему кителю, покрытому крупной россыпью катышков.       — Курочка, а мы тебе разве сказали от нас уйти?       — Да боже, вы совсем, что ли, все повзбесились! — До этого тихо сидевший юноша соизмерил того тяжёлым взглядом, переводя зрачки на девушку, встал и вышел из-за стола. Задев плечом усатого мужчину, он подошёл к девушке и, глядя в её смущённую конопатую моську, поспешил добавить на свободном французском: — Не обращайте внимания на этих оболтусов, — и тут же полез в подсумок, висевший на кожаном поясе кителя, возле которого соседствовали ещё три таких, и выудил оттуда мешочек, вышитый не сочетающейся в цвете арабеской. — Вот, держите немного, и прикупите себе, пожалуйста, пудру и румяна, а то вы какая-то бледненькая. Солнце вас и правда любит.       Он нежно взял её за локоть и потянул к себе её взбитую натруженную руку. На её раскрытую ладонь легли монеты, и лазурные глаза девушки засверкали вместе с надписью «Gott Mit Uns»³, блестевшей в лучах заспанного солнца на гурте трёх двадцатимарковых монет. Она повертела головой, как китайский болванчик, схватила горстку монет, засунула в рябой карман полинявшего от стирки платья и, развернувшись на обтёсанных каблуках, поскорее застучала по прогнившему полу. Её фигура скрылась во всю кипящей кухне.       Брудастый ошалело оглянулся вслед мелькнувшей за занавеской юбке, затем молниеносно развернулся к стоявшему над душой парню. Лоб того был выщерблен гневными морщинами. Его взгляд из-под козырька чёрной фуражки был тяжелее воинского эшелона.       — Ишь ты, теперь за бабу впрягаешься!       Один из батальона недовольно цыкнул зубом и отложил вилку с туго наколотой капустой.       — Эй, мне кажется, он нас назвал идиотами!       — А так тебе и не показалось. — Юноша сел на своё место, облокотился на стену и откинул голову, сплетая пальцы у затылка. Между ними впутались витки вьющихся медных волос. — У вас совершенно нет совести, и это больше всего касается тебя, Райнер.       После его слов Райнер прекратил расторопно оттирать бежевой салфеткой растёкшиеся усы, до этого разглядев в отражении бокала неаккуратные подтёки на своём лице. Он в сердцах отбросил использованную салфетку в тарелку с поджаренным луковым пирогом и выпалил на одном дыхании:       — А у тебя есть совесть говорить прям перед нами на французском, а, Жан?! Мне кажется, это ты тут не отдаёшь себе отчёта в своих действиях.       — А мне кажется, это ты вряд ли станешь хоть малую толику уважительнее к людям.       — Да что ты говор…       — Наденьте перчатки, сержант Браун, а то противно смотреть, как вы превращаетесь в похотливого животного. Даже если собаке сказать не трогать миску, она к ней и не приблизится. — Жан демонстративно поправил съехавшие белоснежные перчатки, между делом опуская задранные кумачовые обшлаги, гладкие пуговицы которых ярко бликовали. — Вы — сержант Браун, как-никак, а это, прежде всего, звание солидное. Надеюсь, положения каждого усвоили.       — Ха, ну вы только посмотрите. У самого недавно жена в гроб легла, а тут уже на девок засматривается…       — Господин сержант Браун, лучше не надо…       — Что не надо? Что не надо? Ты вообще не слышишь, что этот сопляк метелит?!       — Жан сам поддаётся всей это франкосварщине. Ты не понимаешь, какие здесь в последнее время настроения? — вклинился в разгорающийся скандал третий юноша, отхлёбывая пиво и монотонно прожёвывая маленький кусочек дымящейся сосиски. — Если будешь потакать французам и показывать, как ты поддерживаешь их радикально настроенный национальный бред, то мы скоро так и до мятежа не доживём.       — А её отец может прийти к нам ночью в комнаты и нашинковать нас на сосиски, — подытожил Райнер. — Вот-вот, малой, послушай Бертольда.       — Ты, Жан, прежде всего — немец, а уже потом — француз.       Жан спрятал едва ли прохудившийся после щедрого подарка мешочек и принялся за остывающий обед. Перешёптывания исподтишка, доносившиеся с других столов, превратились в какофонию сплетен и очередных осуждений.       Только что покончивший с трапезой Бертольд бросил косой взгляд на безучастно хлебавшего суп Жана и, прикоснувшись своим кителем к его локтю, испачканному разбрызганным жиром разломанных сосисок, напряжённо вздохнул. Юноша полукорпусом наклонился к безучастно чавкающему Жану и, прикрывшись рубцеватой ладонью, мимолётно прошептал:       — Ты сегодня спокоен как удав.       — Только попробуй, — со стоическим спокойствием в голосе ответил Жан на французском и зачерпнул другую ложку.        Не уловив фразы, тот решил задать ещё один вопрос, но алюминиевая ложка громко клацнула меж зубов Жана, и Бертольд тут же всё понял.       Дочь повара не прошла, а проскакала мимо их стола, чтобы обслужить большую компанию штатских мужчин. Она опасливо лавировала мимо солдат, делая вид, будто бы их не видела.       Доев рагу с приятным ароматом пятилетнего рислинга⁴, раскрывшегося в жиру сливок вместе с местными специями, Жан обратил голову на её сдавленный голос. От её искренней вежливости, которой славились вогезские девы, не осталось ни следа. Вялые руки расставляли бесконечные равнины посуды, а её безжизненные губы флегматично желали гостям приятно отобедать. Девушка постоянно ощупывала бугорчатый карман платья, пока всем вымученно улыбалась.       — Знаете что, мне тут интересно, господин унтер-офицер Кирштайн, а как там у вас делишки поживают с чертежами? — спросил того сержант Браун, скрещивая руки на груди. При виде его самодовольной ухмылки, от которой несло пивом и хамством, Жан отвёл взгляд на размазанное по всей тарелке сливочное рагу.       — Получше ваших. — Даже не развернувшись, он бездумно дотронулся до одних из подпиравших стену тубусов, стоявших между ним и Бертольдом. — А вам, это, самому неинтересно, что покажете вы вместо готовой работы? От залитых глаз раскроете на столе ватман не с пушкой, а с голой женщиной?       Разъярённый сержант Браун снёс бурей табуретку.       — Да как ты смеешь, мимолётная ты дрянь! Я тебе, сукин сын, быстро язык укорочу! Какие ещё женщины? Какие рисунки? Не было таких!       — Мужики, так это всё ж правда! Эрен Йегер сам видел заляпанные открытки!       — И правда, Райнер, ну и чё ты злишься? Ты ж мужик здоровый, крепкий, коренастый, бабёночку всегда хочется, да только вместо девчаток вертится задница Эрена!       — Вот как, — методично продолжил Жан. — Сложно концентрироваться на работе, когда настоящую женщину в последний раз вы как раз видели ещё до моего поступления в воскресную школу.       Тарелка разбилась вдребезги возле головы Жана.       Бертольд зашипел от пореза летящим осколком.       — Вон отсю-ю-юда! Убирайся! — продолжал истошно вопить он. — Убирайся, чтоб чёрт тебя побрал!       — Но ты ведь сам тронул его покойную жену…       Ни единая эмоция не шелохнула мимику Жана. Солдат взял ровно стоящий штык, ждавший своего часа, всунул его в хлястик кожаного ремня в правом боку, собрал в охапку тубусы и вышел из-за стола.       Гневный взгляд сержанта провожал неспешно идущего Жана.       Одной рукой он приоткрыл один из подсумков и запустил туда руку, что-то нащупывая. Его рука на мгновение остановилась и даже вздрогнула, словно дотронувшись до оголённого провода.       Он остановился посреди таверны. Часть батальона и шпаки смотрели на него в несколько глаз, в которых отражалась целая пандорика чувств.       Но он и был рад тому, что пандорика наконец открыта.       За баром юная девушка подсчитывала деньги, угрюмо играя с жетонами. Жан подошёл к ней, слегка отодвигая опьяневшего постояльца, и тихо обратился на французском:       — То было на косметику, а вот это — на платья. Где было видано, чтобы юные девы ходили в таких обносках? — На стойку плюхнулся полуопустевший мешок с вышитой арабеской. — Это — привет папаше Жаку от меня. А вот это, — он развернулся на пятках кирзовых сапог, оставляя на полу жирные полукруги земли, и показал всем посетителям третий мешочек, — сто марок сержанту Райнеру Брауну на ночь с самой дешёвой во всей Германской Империи проституткой, которая за эту сумму малодушно согласится показать всего лишь грудь, — и, перейдя на немецкий, лихорадочно подытожил: — Угощаю всех!       Он хлопнул по стойке толстым кошельком и протарабанил по нему пару раз. Лицо тавернской дочери вытянулось, как тетива на луке, и выстрелило своей тихой благодарностью. Она перевела взгляд на его слегка трясшиеся пальцы, лежавшие на кошельке. Жан расслабил хват, опустил руку и, поймав на ходу её безмолвное «merci», которое она произнесла с такой отдушиной, отдалился к двери от этого людского марева.       — Вот это да-а-а, — охнул за его спиной червонный постоялец, — я, конечно, ничего не понял, но всё равно за это надо выпить. Плесни ещё!       Грязь разжижалась на осколках бокала, раздавленного грубой поступью солдатского ботинка: в них отражалось изумлённое конопатое лицо.       Этим вечером Жан оставил за собой всю мерзость, врезавшуюся в его мякоть сердца, — ещё шаг, и пандорика закроется. Он оставлял за собой и брюзжание Райнера сквозь зубы борова, и галдёж опьяневших юношей, и сто марок в кармане рано поседевшей хозяйской дочки, и ставки на плеть от командира.       Проскрипев тяжеловесной дверью, он услышал единственные слова:       — Эх, мужики, вы видели? И чем бы он детей кормил?       Его сердце захлопнулось вместе с дверью.       Жан спеша затолкал тубусы прямо под мышку, едва ли их удерживая на ходу, и полез впопыхах в подсумок, все ускоряясь в шаге. Он свозил свежую рыхлую землю горестными сапогами, носы покрылись глянцевой грязью, словно полирующим лаком. Второпях он вынул заранее скрученные самокрутки. Пока Жан закусывал плотно набитую сигарку, с её конца посыпался табак ему на часто вздымавшуюся грудь.       Его лицо синело вместе с разбитым сапфировым небом, а Солнце стало опустевшей шлюмкой, из которой почти вылился весь свет на пол кабака.       Запястье чуть ли ему не продавливало лоб и едва ли не свозило напрочь веко.       — Жа-а-ан, сто-о-ой! Да т-ты куда… побе…жа-ал!.. Жа-а-ан!       От злости Жан чуть ли не проглотил изжёванную сигарку, напрасно чиркая спичкой по отсыревшему коробку. Расщеплённые палочки градом падали в сырую траву, будто бы патроны. Целая раскорябанная «Victoria Safety matches» отлетела назад.       Его плечо резко дёрнулось, когда в него отчаянно вцепились. Жан раздражённо оттолкнул догоняющего его солдата.       — Ну чего ты с ним связался?!       — Я ж тебе сказал: «Только попробуй!»       Бертольд всё никак не унимался: он в беге зацепился за оружейный ремень и начал засовывать растрёпанный со временем полупустой мешок ему в подсумок, но Жан тут же отбросил его руку и ударил его по голени, как бы отбиваясь.       — Возьми, кому сказал! Упёртый баран!       — Ты отнял последние деньги у несчастной семьи Дюпон? — Нотки иронии задребезжали в его натянутом голосе.       — Это мои. После той свары с Райнером ты останешься без жалования надолго.       — Мне не нужны твои подачки.       Замолчавший Бертольд остановился на месте, словно вкопанный, провожая удаляющуюся спину, и затем громко крикнул вслед, разводя руками и звонко ударяя ладонями по бёдрам:       — Хах, да конечно! Так ведь ты и своим родным детям бы не подал, сами оборвышами ходили б по городам и весям просить хотя бы крошечку сожрать!       Жан опешил. Он рванулся рысью на Бертольда и, цепляясь за его воротник, принялся рьяно его трясти за грудки.       — Кто ты такой? Кто. Ты. Такой. Есть?! — выплёвывал каждое слово ему в лицо Жан вместе с перегаром и табачным смрадом из лёгких. Его белки покрывались красной сетью из сосудов. — Кто? Я спросил тебя: кто ты такой есть, чтобы говорить такое?!       Бертольд невольно поморщился. Подбородок Жана яростно подпрыгивал, а из приоткрытого рта раздавался немой крик. Расширенные зрачки унтер-офицера в ненависти расчерчивали зигзаг на лице Бертольда.       — Это из-за меня, — тот спустился на самое дно, во впадину своих ослабевших чувств, практически рядом с преисподней. Жан сделался до непривычности тихим, едва слышным. Его статная поджарая фигура съёжилась, согнулась в три погибели. — Всё из-за меня, понимаешь или нет?       Он дышал сбивчиво, через рот, не делая губы округлее, но оставляя их так же растянутыми в нервной усмешке, из которой вытекали боль и отчаяние, будто бы он не человеку помог, а случайно подорвал своего боевого товарища во благо родины.       — Не веди себя так. Сам же носишь перчатки. А если ты так и продолжишь себя вести, — он неприлично дёрнул его штык, — будешь вечно с ним, вот, ходить вместо сабли. Не падай лицом в грязь. Я знаю, как тебе больно. — Его израненные руки с отеческой грубостью и материнской легкостью легли ему на плечи. — Я много раз тебе говорил, что ты не виноват. И я много раз говорил, что буду на твоей стороне. Жаковская дочка сама скоро выскочит замуж и ни разу не возьмёт в руки грязных тарелок. Только мужа.       — А вот мне б не хотелось, чтобы она вышла замуж за такого мудака, как я.       — Да господи прости, Жан, да тебе какое дело, что с ней будет! Всем не поможешь. Вот начнётся завтра война, а тебя завтра убьют. Ей что, в ноги тебе упасть и не отпускать на фронт? Девка видная, кто-то за ней и захлестнёт.       — Ага, и согнётся с ним она, как…       — И больше так бездарно не трать. Когда-нибудь и ты вновь женишься, не вечно же горевать. Детям нужны сладости, новые игрушки, хорошее образование, красивая одёжка к зимке-то. Подумай о моих словах на досуге, Жан.       Жан стыдливо опустил глаза, закусив губу.       — А теперь сейчас же пойди и извинись перед Райнером. Служба долгая.       — Я сделал так, как посчитал нужным, — горько процедил сквозь зубы он. — Меня тошнит от его мерзкой рожи.       — То-то я и смотрю: поначалу странно ты притих-то, а то обычно зажигаешься вмиг, как спичка. Амбиции в деле показывай, а не перед публикой.       — Мне что, и перед вами мне ещё оправдываться надо, унтер-офицер Гувер? А?!       — Жан.       — Нет, скажи: ещё и перед тобой?!       — Жан, остынь.       — Перед тобой?! — С его губ слетали слюна и обида.       Бертольд принялся трясти его за плечи, тяжело сопя. Он свёл брови, сверля взглядом горевшего от злости Жана.       — Это недостойное поведение унтер-офицера, Жан. Зависит от тебя и только от тебя, станешь ли ты через год сержантом или будешь со своей умной головой барахтаться внизах.       — А какое ж тогда достойное?! Несчастных девок лапать да на открытки подрачивать, пока ранги пониже за тебя схемы исправляют?!       — Всё, я сказал. — Бертольд сделался зверем во взгляде. — Умей договариваться. И всё тут. Нету и не будет объяснений. Прими как данность. Либо барахтайся в болоте.       Он резко отпустил плечи Жана, и тот сильно качнулся, едва устояв на ногах и удерживая тубусы под мышкой. Казалось, что посиневшие костяшки Жана в сжатом кулаке вот-вот лопнут от перенапряжения.       — Да как же…       — Ага-а-а-а, а вот и они-и-и! И о чём там беседу беседуем, кры-ысы поганые?       Встрепенувшийся Жан выглянул из-за спины Бертольда, который развернулся на зычный голос.       Издалека раздавалось хлюпанье волочащихся по лужам сапог. Некогда разбросанные точки из кителей слились в надвигающуюся сизую тучу.       Райнер чуть ли к ним не бежал. Он резко размахивал подпрыгивающими при ходьбе руками-вилами, словно разгребал невидимые лианы. Приближаясь к юношам, он угрожающе завопил:       — Ну давай поговорим! По-мужски прям поговорим! Чего тут за Бертольдом прячешься, ты, псина-то французская?! Как сучка под кобелём!       Бертольд принялся расправлять руки, выглядя как рассвирепевший ворон, защищающий своего птенца от плотоядного коршуна.       — Райнер, он сейчас извинится.       — Я не говорил такого!       — Мне не нужны его блядские извинения! Давно надо было мне тебя проучить за твой поганый рот!       — Да, Кирштайн много на себя слишком уж берет! — поддакнул ему кто-то.       — Да уродами не надо быть!       — Жан, извинись, кому сказал!       — Да прям уж! Отойди!       Две тяжеловесные руки одновременно схватились за левое плечо Бертольда и отбросили его в сторону. Райнер захватил цепким хватом воротник расстёгнутого до груди подбористого кителя Жана, притянул его тело к себе и хаотично потряс перед своим искорёженным гневом лицом. Тубусы попадали снарядами. Жан ощущал его горячее дыхание на вспотевшем лбе.       — Ты даже не потребовал сатисфакции, — напряженным шепотом бросил Жан, смотря прямо ему в глаза.       — На том свете с тебя спросят, а я с тебя её вытрясу. А давай, как у русских.       За доли секунды Райнер обхватил его за шею и плотно прижал к себе. Холодный металл дула «Парабеллума» упирался Жану чуть ли не в сонную артерию. Тёплый пот на вечернем холоде остужал шею, выглядывавшую из-под расстёгнутого кителя, а мышцы челюсти сосредоточенно напрягались.       В его голове, словно в полом котелке, варились эхо голосов улюлюкающей толпы, вышедшей из таверны на послеобеденный променад поглазеть на распри зажравшейся солдатчины. Слышались и громкие угрозы остальных унтер-офицеров, отгонявших зевак и раскричавшихся детей, уставших с дороги, подальше от потасовки.       Жан косился на взбесившегося сержанта, чья верхняя губа тряслась мелкой дрожью вместе с пистолетом, блестевшим в закате от говяжьего жира.       — Я тебя проуч…       Жан резко зашёл одной ногой за ногу противника, подбивая её вперед и толчком плеча и локтя в живот повалил на спину. Оружие Райнера улетело чайкой в густую траву возле ног Бертольда.       Выхватив из кобуры свой пистолет, Жан глухо прижал его меж двух крупных складок, чуть ли не пробуривая лоб Райнера:       — Вроде бы бился-бился, да не добился, да, Райнер? — и затем скользнул по засаленной бугорчатой морде и плотнее продавил дулом ближе к краю глазницы, отчего кожа вокруг багровела. Перед взором Жана казалось, что он находился в какой-то чудесной фантасмагории: пресноватое лицо соперника размывалось в неотточенную фреску. — Если хочешь когда-нибудь меня застрелить, не трясись, как цуцик.       — Ну д-давай! Грохни меня! Ты ж… Ты ж т-так этого хотел! — Зубы Райнера часто застучали.       Его кадык подпрыгивал. Было слышно, как Райнер срывал траву, крепко за неё держась.       — Надо марать руки об работу, а не об мозги своего же солдата.       Остальные замерли в смятении.       Издалека послышалось громкое ржание коней. Недалёкие голоса делались всё громче, а слова — всё чётче.       Жан резко развернул голову на песнь лязгающего под пяткой стремени.       К потрясённым солдатам семенила скромная кавалькада лошадей, которых можно было по пальцам пересчитать. За ними по пятам следовала пучеглазая луна.       Глухо кряхтя от боли, сержант Райнер хотел было приподняться, но его тут же впечатали обратно в раскисшую землю, сдавив локтем межключицу.       Впереди в пыльной мгле статные мужские фигуры болтались, словно еловые бусы, редко насаженные на две длинные нитки: лошади уже устало дышали через часто сужающиеся ноздри, совершенно выбились из сил.       Жану на секунду показалось, что на загнанной в мыле лошади, идущей чуть левее от него, сидела девушка, волосы которой не развевались на вечернем ветру, а болтались короткими лохмотьями, выбивавшимися из-под бледно-зелёной фуражки. Её маленькая фигура меркнула на фоне здорового жеребца, чья шёрстка бархатно переливалась на умирающем свету.       Юноша сузил глаза, напрягая зрение, которое подводило его посреди лёгкой дымки тумана.       Натруженные руки направили лошадь меланхолично процокать прямо к Жану.       Замятия-морщинки у его век расправились, а его рот приоткрылся:       — А!..       Он бы и сорвался с места поглазеть, да казалось, что ноги прилипли, словно колени и ладони густо обмазали каучуковым клеем.       Воспользовавшись ситуацией, Райнер отпихнул от себя расслабившиеся руки Жана и поспешно вылез из-под его корпуса, не спуская глаз с приближавшейся кавалькады.       Лошадь отстранённо встала у раскидистого дерева.       Фигура ловко слезла с лошади. Затем она начала спешиваться и оглядываться в поисках какой-либо закорючки на дереве, чтобы привязать лошадь.       — Ну и ну, планировали встретиться завтра, потому что были уверены, что притащите свои вымаранные задницы не раньше петухов.       — Как… — Жан поднялся с зябкой земли и, слегка шатаясь и придерживая голову, разразившуюся острой болью, протащился в сторону приставшей к дереву лошади. Его кисть мёртво спала, оторвавшись от виска.       Это была не девушка.       Обнажённая шея Жана промозгла не только от каплей, стекающих с листвы трясущегося дерева, но и от пронзительного взгляда, холоднее тысяч Антарктик.       — Ну, здравствуй, Жан Кирштайн.       Жан пролетел над большим валуном, разделяющим их, и, распахивая руки, хотел обнять слезшую с лошади фигуру, но чужая рука тонко легла ему на грудь.       — Будет-будет, уже поздоровались.       Тот неохотно отстранился от человека. Жан был похож на озябшего щенка, чья моська скуксилась от нетёплого приветствия хозяина, которого он так терпеливо ждал в сенях.       — Леви… Как ты… Как ты здесь оказался?       — Пока вы тут бездельничали, мы перегнали часть полка к вам под Страсбург. Разве ты не знал, что у нас с вашим батальоном будут военные учения?       — Т-ты… а-а… Ты пошёл же… меня искать?       Жан даже и не понял, что он только что сейчас сказал. Но после скоротечной секунды взаимного молчания он всё же осознал.       — Этих лошадей надо обкатывать, кобылы словно на ладан дышат, а моя вообще сплечилась, — проигнорировал вопрос он.       Лицо Леви — так звали одного из кавалеристов — не было поражено зрелостью худощавой строгости. Оно и не было искорёжено той древней и в то же время свежей усталостью, от которой страдали новобранцы из года в год. Чугунные волосы в аккуратной стрижке выглядывали из-под вылощенной фуражки.       Жан пристально изучал подол его кителя:       — Ты так и не носишь цицит?       В ответ Леви мрачно промолчал.       Рука Жана потянулась к его фуражке.       — Под ней ничего нет, — ответили ему с железной строгостью наказующего родителя.       Жан приоткрыл иссохший рот, мелко вдыхая влажный вечерний воздух эльзасского леса. Его кисть мертвенно опустилась.       К разговаривающим подтянулись остальные унтеры. Бертольд сконфуженно посмотрел на Жана, требуя хоть крошечного объяснения одним словом, но тот незаметно от Леви отмахнулся.       Внимательный Леви нарочито вздёрнул бровь.       Удивление совсем застелило Жану глаза. На форме Леви красовалась галунная обшивка воротника с пуговицей, одиночный ряд галуна окольцевал новый, будто совсем не поношенный обшлаг, а офицерская сабля скромно заявляла о чине её владельца своим отшлифованным блеском рукояти.       — Как ты так быстро смог? — Жан не переставал пребывать в изумлении, скептично полуухмыляясь и одновременно не веря своим глазам. — Этого просто не может быть… Как?       — Твой жирный горшок тебе уже больше прослужил, чем я унтер-офицером. Служба не в перчатках измеряется, а приложенной с умом к делу головой. Если уж ты и выполняешь правила ношения, хотя б китель свой застегни. Неряшливо. И волосы отстриги. И перчатки постирай.       Жан недоумённо дотронулся до спутавшихся в поту локонов на затылке, виновато отводя глаза от Леви, чей взгляд будто бы не просто осуждающе обжигал, а пробуравливал своим колким безразличием. Побуревшие перчатки заточились в подсумке.       — Верно, верно! — некультурно встрял Райнер, вытирая платком выпачканный в жиже пистолет. — Ведёт себя, как чёрт знает что. Посмотрим, как этот франк запляшет, когда донос до командира дойдёт.       — Да заткнись уже, сам же виноват! — оборвал его Бертольд.       — Ха, чёй-та-а?! Все скажут в жаковской харчевне, что это он бардак устроил!       — Ой-ой-ой, кто бы говорил. Командиру больше делать нечего, как вас на горох ставить. Если бы вас всех наказывали по строгости закона, вы бы мыли сортиры ефрейторами за одну марку в месяц. Как говорят в народе, раньше офицеры были до синевы выбриты и слегка пьяны, а теперь — до синевы пьяны и слегка выбриты. — Леви успокоительно погладил по лошадиному напряжённому крупу. — Сержант Браун, с вашими напомаженными усами вы похожи на пропойцу-чистильщика обуви, вляпавшегося мордой в гуталин. Уж постыдились бы. А вдруг Жан Кирштайн вас ещё б чего с перепугу пристрелил, вас что, таким в морг б доставили?       — Чего-о-о? Какой стыд?! — Райнер впопыхах бросил взгляд на галуны формы и саблю, которая как нарочно мозолила ему глаза. — Как ты так быстро стал вице-вахмистром?       — «Вы как так быстро стали вице-вахмистром», — естественно акцентировал Леви на исправленном «Вы». — Разуй глаза, ублюдок непросыхающий, и посмотри, с кем разговариваешь.       Рука Райнера импульсивно дёрнулась, но её тут же схватил Бертольд, злостно прошипев сырое «хватит».       Пока остальные унтер-офицеры прогоняли вместе с полком Леви кухмистерских глазолупов, а Бертольд продолжал нагло скубаться с сержантом, Жан медленно подошёл вплотную к вице-вахмистру.       Леви блуждал руками по подсумкам, пристёгнутым на поясе, и тяжело сопел от раздосадованности. Перед ним молчаливо возникла протянутая папироска, по старинке набитая до обшарпанных краёв, где проходила линия среза бумаги.       — Не это случаем ищешь?       — А зажги-ка.       Он низко нагнулся к малорослому Леви и поднёс самокрутку к его обветренным губам, и те её обхватили. Раздался щелчок — разговорчивее их двоих.       Огонь зажигалки освещал лицо Леви и равномерно накладывался на его бледности тонкой материей оранжевых тонов. Тень плавных языков пламени отчаянно дребезжала мерцающим контрастным пятном. Оранжевый цвет проглатывал черноту глаз его, смешиваясь с ней, разжижая её. У Жана складывалось ощущение, что дымила не самокрутка, а его горящие зрачки.       Жан вряд ли знал, какого рода пожар обугливал его. Он до колотящей одержимости выпрашивал самого себя не отрывать палец от кнопки.       — Не меняешься, — соскоблил тишину Леви внезапной репликой.       — Ну почему? Разве я не возмужал? — ухарски выпалил Жан и радушно улыбнулся.       — Не щетина из тебя делает мужчину, а понимание, где надо остановиться.       — Как там дядя?       — Умер. — Он кротко сплюнул себе под ноги.       — Ясно.       — Отец?       — Жив.       — Жена?       Жан отпустил кнопку.       — Мы могли бы сегодня вечером поговорить?       — Мы всё важное сейчас и обсудили. Да и зачем?       — И правда. — Разочарование вышло вместе с дымом из уст Жана. Он разогнулся и сделал шаг назад от равнодушно докуривающего Леви.       Тишина вновь впутывалась сквозь звонкие ветви, бренчащую траву, докучающую игру цикад да пререкания между неугомонным сержантом Брауном и унтер-офицером Гувером, который вечно лез из кожи вон, чтобы примирить весь и мир и, что маловероятно, пару враждующих полчков.       — Господин вице-вахмистр Аккерман, лошади уже с усталости валятся, пора обратно! — Один из солдат подводил свою еле ковыляющую кобылу за узду ближе к Леви.       — Да, пора. А вы планируете дальше здесь мордобоить?       — А? — сонно откликнулся Жан. — Да-а-а сейчас тоже за вами поедем.       — …никуда! Никуда я с ним не поеду! — продолжал истошно вопить Райнер, оживлённо рукоплеская.       Военные инженеры уже направились к машине, сторожащей подёрганную временем патиновую калитку у таверны. Фонари освещали разбредавшихся по своим лошадям солдат.       Жан прижался к дереву, откинув голову к влажной древесине, и прикрыл зудящие от песка глаза. Он ощущал возле себя присутствие Леви, поправлявшего покосившееся крыло седла.       Слегка приподняв отяжелевшие веки, будто бы на них нависли мешки, он наблюдал за уморенной кобылкой, которая успокаивалась от привычных ласк хозяина. Леви осторожно перекинул правой рукой повод через голову на громоздкую шею кобылки, чеканно его выравнивая и натягивая. Казалось бы, что лошадь еле слышно выругалась, фыркая, когда мужчина усаживался на седло и натягивал её чёрную густую гриву.       — Achrèiy ochevèi?       — Achrèiy ochevèi. — Жан утвердительно кивнул. Он всё так же пристально всматривался в лицо Леви с напрасным желанием найти на нём хоть тень улыбки.       — До завтра, — сказал Леви, попутно хватая узду.       — Жан, ну ты идёшь?! — втесался так некстати Бертольд, заждавшийся возле тарахтящей машины.       — Да иду я!       Леви глухо хмыкнул.       — До завтра, — безмятежно ответил ему Жан, поглядывая за ним украдкой из-под козырька фуражки набекрень.       Леви толкнул лошадь шенкелями и скромным аллюром двинулся к своему полку.       Отвлекла Жана громко клаксонирующая машина, которая только что подъехала к дереву.       — Жан! Так ты едешь или нет?!       — Пешком дойду. Погода хорошая. Приятная.       Остальные недоумённо смотрели на него.       — Тогда и я с тобой. За компанию.       За Бертольдом хлопнула тёмно-серая дверца.       — Никогда не перестану вам удивляться. Гулять вечером в грязной форме! Как свиньи! Только барышень пугать, а! И не стыдно? — по-доброму негодовал водитель.       — Стыд — не дым, глаза не выест. Уже и так на всю округу опозорились, куда уж больше.       На заднем сидении насупился Райнер, не разделяя шутливое настроение развесёлых фендриков. Он бездумно уставился на переднее сидение, не проронив ни слова.       Водитель, пожав плечами, поспешно распрощался по ту сторону двери и дал газу.       Жан вместе с Бертольдом доковыляли до сколоченной наискось лавочки и бухнулись на неё. Жан подпёр ладонью голову, упершись локтем в испачканные штаны, и продолжил смотреть куда-то вдаль, в стеклянную пустоту, будто бы надеясь увидеть в ней либо своё отражение, либо истинную сущность. Другая его рука то сжималась в крепкий кулак, то медленно расслаблялась. Бертольд молчаливо посматривал на своего товарища, который сделался тише обычного.       — Ну вот теперь точно спокоен как удав, — невесело рассмеялся он.       — М-м.       В ответ он услышал лишь приближающиеся шаги, которые выдернули его из пучины глубоких раздумий.       — Жан! Жан! Не ты ли ты? Добрый вечер, Жан! Я, конечно, безумно тебе благодарен, но это было лишним! Я знаю, что это были твои последние деньги, старик же я не глупый! Я прекрасно понимаю, что твоя армейская компания заказала много чего покушать, но по сумме можно сказать, что ты проплатил ваши обеды на год вперед! —безостановочно тараторили и задорно усмехались себе в длиннющие усы, похожие на висящие кисточки подушек.       Перед Жаном стоял пожилой мужчина с дородным брюшком, практически облысевший за столько лет, сколько он его знал. За его спиной отрешённо стояла девушка из таверны.       Тут же молодой человек уважительно приподнялся.       — И вам здравствуйте, господин Дюпон! — Он принялся пожимать его добрую шершавую руку. — Нет-нет, это всё вам! Нет-нет, мне было нетрудно! Даже не ду-май-те о таких глупостях! — и по-мальчишески разбил слова на кривые слоги.       Жану было нетрудно догадаться по взгляду Бертольда, говорящего по-французски как испанская корова, что ему не особо верилось в эти самые слова.       — Жан, сынок, понимаешь, — старый повар Жак оглянулся назад, чтобы убедиться, что его дочь не подслушивает, — её баловать нельзя деньгами, особенно такими, понимаешь? Мы хоть и скромные, но зарабатывали всегда честно. И продуктами, и мясами, и всё этими руками всегда сажали, пололи, чистили, убирали… Ну да, бывает, что сейчас люди харчуются в местах, может, и получше, но… Не жалей её. Вот правда.       — А я её не пожалел. Я её как раз уберёг.       — От чего же?       — Пусть учится тому, что можно принимать благодарность просто так. От души.       На физиономии Жака всё так же продолжило вырисовываться недоумение.       — Нэбращатэвныманье, — поспешил сгладить углы Бертольд, который вот-вот покроется ожогами от испепеляющего взгляда Жана. — Вонъбольноисэднявэчэръ…       — Да уж, сегодня вам, ребят, и взаправду не поздоровилось. Сержант Браун — норовитый малый, юнец-бравадец, я на твоём месте его б не злил.       Жан по-обывательски отмахнулся:       — Да-а-а и чёрт с ним. Протрезвеет — и ему стыдно будет. Я не беспокоюсь, и вы не беспокойтесь.       Короткие пальцы неторопливо сжимали распухший мешочек.       — Так, теперь вернёмся к нашим баранам. Ты точно уверен?       Жан уверенно кивнул.       — Сынок, я прям и не знаю, что и сказать…       — Так и говорить ничего и не надо-то. Вы мне столько добра всегда желали, что теперь и мне захотелось вам помочь. Ой, гляньте, как уже стемнело! Вам ж скоро закрываться надо! Может, помочь надо? Прибрать там? Мы с Бертольдом не торопимся. Вечер-то хороший!       — Пожелать не сделать! — Он заливчато расхохотался, отчего лицо Жана сложилось в добрую скромную улыбку, и эта волна нежности захлестнула его забившееся сердце. — Да не, сынок, мы уж как-то сами, уж совсем как-то неудобно. Спокойной ночи!       — За дебошир буду должен! Спокойной ночи!       — Ий вамъ, — на сломанном французском добавил Бертольд и затем продолжил по-немецки, уже обращаясь к Жану: — Ну ты и совсем отчаянный мужик. Обычно люди спускают целые состояния в карточных играх, а ты — на наши желудки и дерьмо в сортирах.       Взгляд Жана приковывала послушно стоящая Жаковская дочка, держащая тубусы. Её зычно окликнул папаша-старик. Его голос был озарён неподдельной радостью, такой детской, чистой, искрящейся, словно ему подарили заветную игрушку, долго пылившуюся в магазине с ценником в сто марок. Такова была цена жановской благодарности.       Она стояла не шелохнувшись, там, вдали, стройно, строго, как майское дерево, на которое навешали лоскуты и нацепили всевозможные цацки.       Жан считал, что у них было что-то вроде зрительной дуэли: возможно, кто быстрее отведёт глаза, а может, кто раньше до кого дойдёт. Поправив штык, он направился к ней.       — Как зовут-то тебя, красавица? Неужель и вправду люди говорят, что тебя так и кличут — Жаковская дочка?       Девушка залилась ярким пунцом.       — Аделин.       — Алин, значит.       — Вас отец ругал?       — Да нет… а разве должен был, папенька-то твой? — Жан теперь уж точно сделал неподдельный вид, что удивился от наивного вопроса. — Эх ты, растерялись! Нашлась пропажа! — залихватски заликовал он и аккуратно взял тубусы у неё из рук.       — Вы всегда так воспитанно говорите… Господин унтер-офицер Кирштайн, так ведь и правда нечестно. Я же ничего не сделала.       — Ну, как ведь ничего? Много ж чего! Ты вон как отцу помогаешь, не позволяешь солдатам бедным с голоду помереть. — В его руках резво подпрыгивали чертёжные футляры. — Будешь достойно работать — будешь достойно получать. Принимай помощь скромно, но не жертвуй собой за неё. Поняла?       Аделин опустила голову, пытаясь понять, в какой кармашек она что-то положила. Всунув руку во всевозможные, по закону подлости она выудила то, что искала, и бесповоротно всучила найденную вещичку ему в свободную руку.       — Этот мешочек с арабеской, расшитый такой… Он же безумно дорог… Вам?       Жан раскрыл ладонь и полюбовался переливчатыми нитями. Внутри у него всё оборвалось.       — Д-да, спасибо, Алин.       — Больше не теряйте. Спокойной ночи.       Она прошуршала своим застиранным платьем, вставшим колом от крахмала и каторжного пота, который стекал по её окрепшему не по годам телу от ежедневной беготни с кухни на кухню и от пьяницы к пьянице.       Жан бросил последний взгляд на уходящую — нет, летящую над землёй — девушку, словно её захватил вихрь и занёс обратно в трактир, и заколотит досками своими буйными ветрами Вогезов её комнатушку и не выпустит в этот мир, в котором всем действительно не поможешь.       Она на прощание бросила ему взгляд — то ли радостный, то ли грустный.       После разговора сзади подошёл Бертольд.       — А знаешь что, Бертольд?       — М-м?       Жан всё продолжал теребить засаленный мешочек меж пальцев. Он смотрел в сторону леса, который совсем недавно проглотил крошечную кавалькаду и, немного погодя, вдумчиво добавил:       — Если бы я её всё-таки тогда не пожалел, всё было бы для Мордочки по-другому.       «А особенно для меня». — Ему не хватило смелости докончить.       Жан наспех поджёг лампадку, озарившую скромно обставленную офицерскую квартирку, и поставил её на деревянный столик, возле которого стояло маленькое ведёрко с песком. У настольного светильника была надета на болванку каска с рудой пикой, растущей прямо из темечка.       Он ежедневно начищал кожу сапожной ваксой и кропотливо покрывал её тонким слоем воска. Жану частенько было ленно начищать мелким песком медные украшения, и при этом исхитряться не повредить кожу любимого колпака, который он скоропалительно приобрёл в первый год службы на своё первое жалование. Жан с улыбкой, приправленной ностальгией, вспоминал, как он вручил свои впервые честно заработанные шесть марок галантерейщику, который словно недавно отшил долгожданный заказ. Уже прошло почти восемь лет с момента торжественной покупки, а детская радость всё ещё ютилась на донышке такой же юной души.       В кресле напротив сидел Бертольд в лёгком нательном белье, чуть ли не подпирая раму потрескавшегося розового пейзажа. Он сложил ногу на ногу, попыхивая резной трубкой в свете масляной лампы в полнакала, и читал размашистую газету. И если бы сержанта Брауна пристрелили в тот полуденный час, он бы с лёгкостью разместился на очередной анти-агитационной статье про бунт.       Щётка в руке Жана форсисто гуляла по чёрному орлу, как по бульвару, усердно счищая в уголках скопленную пыль.       — Ха, во дела, — проницательно произнёс под нос Бертольд, переворачивая страницу «Городских ведомостей», — оказывается, будут всё же в школах вводить французский.       — А лучше б историю Третьей Французской республики.       Аскетичное лицо Бертольда, помрачнев за роговыми очками, выглянуло из-за газеты.       — Слушай, хоть в казарме-то призаткнись, а. — И, недовольно тряхнув печатным полотном, сдавленно продолжил: — Вот ж патриотишка нашёлся.       И, пробежав взглядом по колонкам, поспешно добавил:       — Париж сегодня туго затянули.       — С чего это?       — А то ты не знаешь, — пробубнив, Бертольд уже перелистнул на первую полосу и начал зачитывать: — «На прошлой неделе на площади Республики в Париже прошёл грандиозный концерт, посвящённый закрытию оперного сезона», — и, нахмурившись, добавил: — Ба-а, это что же, они и не думали его начинать?       Жан тихо взялся за тюбик ваксы и спокойно начал её выдавливать на осушенную щётку.       — Ну что, Кирштайн, как думаешь: наябедничает командиру нашему и спасителю?       — Да хоть самому рейхсканцлеру. Мне-то что?       — Что, совсем прям не боишься командира Ханнеса?       — Да господь с тобой. Сейчас оба где-то квасят и путают, где право, а где лево, где Жан, а где Жак, где Мордехай, а где Аман.       — Кстати, — Бертольд поспешно отложил газету и сверху положил на неё очки, — этот еврей… Леви Аккерман… Ты его знаешь?       Щётка оцепенело затормозила.       — А ты разве его не помнишь, что ли?       — Нет… Мне ж мало совсем было. А должен?       — Ты чего, это же он тогда оперу пел!       — Чего! — прыснул Бертольд с ошалелыми глазами и тут же прикрыл себе рот, чтобы не лопнуть от смеха. — Это тот богатый еврейский горе-певун, который до приступа учителя Бернера довёл? А сегодня что? Райнера, бугая коммунного, ой как жучит!       — Ага. Потом вместе с ним в унтер-офицерском училище учились.       — Какой кошмар! Ха-ха, вот умора! Вот ей-богу, имя его не запомнил. А я-то думаю, почему он так внезапно пропал, а тут, оказывается, он вместе с тобой в один год пошёл учиться. Слушай, аж показалось, что дядька сжалился над ним!       — Да как бы не так…       — Вот же колгота!       — Колгота? Гувер, ты что, опять за своё?       Тот лишь с развесёлой усмешкой, войдя в раж, отмахнулся и продолжил:       — И он смог за эти семь лет стать вице-вахмистром? Да тут надо пахать и пахать не менее восемнадцати! Вот всем бы стать таким же служакой, как он. Вот ж эти… — он спустился на шёпот, поглядывая в запотевшее окно, — евреи эти. Неужели покрестился, чтобы на службу поступить?       — Дак не в еврействе дело, — отстранённо добавил Жан, наклоняясь к полу и зачерпывая крохотную горстку песка с ведра, — как раз наоборот. Ему дядя в своё время очень помог.       — А, этот тот дядька, который везде его втыкал куда ни попадя. Грехов много, да и денег вволю. Помнится, наскандалил тогда в своё время. Хотел из него сделать юное дарование, а в итоге с его амбициями ему скоро сам рейхсканцлер будет руку целовать.       — Ну да, походу.       — Ясно всё с тобой, все слова испражнил, пока лебезил перед папашей Жаком. Как-то скучно с тобой. Лучше пойду с мужиками в карты резаться, пока не поздно.       — Ага, и командир выебет тебя.       Встав у выхода из комнаты, Бертольд кокетливо улыбнулся, щёлкая пальцами, как горячая испанка кастаньетами, и томно, с каким-то эротичным тоном пролепетал:       — Да хоть сам рейхсканцлер.       Дверь захлопнулась, и смех за ней взорвался, как бомба, над которой корпел Жан днями и ночами.       С фразой «Ну, Гувер!», повисшей на тонкой ниточке у уголков рта, Жан отставил щётку и ведёрко под стол.       Он откинулся на спинку кресла, повидавшего виды и несколько поколений его военного чина, прикрыл глаза, наконец-таки погружаясь в негу, где был только он.

      Он.       И помехами она.

      Устало подпирая рукой оловянную голову, Жан потянулся к мешочку, искупанному в нитях арабески и лунном свете, падающем через матовое оконное стекло. Он стянул его с края стола за шнурки и утащил кошелек к себе на колени. С несколько минут он был немо прикован к узорам ткани. Она продолжала слегка морщиться меж его длинных пальцев, не заламываясь.       Жан расслабил тугой узел кошелька и нырнул туда пальцами, не решаясь их вытащить обратно.       Его мигом остекленевшие глаза вперились в вытащенную фотографию. И если бы кто-то пришёл потушить лампадку своими тонкими пальцами, как надежду на его спокойствие без остро колющей внутри боли, это была бы она.       «Она, моя Мордочка».       Жан развернул фотографию, которую объели по краям и чуточку посерёдке термиты времени, и внимательно посмотрел на эти буквы.       На этот ретивый почерк, оточенный в воскресной школе за той задней партой, где они ели ещё зеленые, неприятно хрустящие яблоки и прятали косточки в мешочек с арабеской.       «Твоя любимая Марко» врезалось в шпиль его помутневшего разума.       Он звал лицо Марко мордочкой. Да и сама она была Мордочкой. Она была не такой ослепительно красивой, но и не последней уродиной в их родной деревушке под скалой. Даже когда он снимал с неё фату, ему глупо улыбалась конопатая мордочка, на которую пришили грубые перламутровые пуговицы в виде глаз.       Этой рукой она писала вместо него прописи по немецкой грамоте, попутно сама путаясь в романских и германских спряжениях, и вместо шутливо-обвинительного немецкого «дурачка» у неё нежно выскальзывало из мягких уст «sciocco».       Мордочка много журила и много обнималась.       В воскресной школе, когда она пересчитывала яблоневые косточки, доказывая детворе, что ими можно потом пользоваться, как «маленькими денежками», потому что Жан, когда вырастет, станет рейхсканцлером, и прикажет всем платить высушенными семечками.        Под тернистым деревом на заднем дворе семьи Кирштайн, где он впервые ей пообещал на радостях жениться и скупить ей все платья мира: и её маме, и её сестрам, чтобы те не сшивали старые соседские фартуки в блёклые юбки. Его сердце пело, представляя, что он сделает её самой красивой, когда станет хотя бы скромным фельдфебелем.       Возле пугающего своей высотой забора кадетского корпуса, куда отец отводил попытать удачу в поступлении своего созревшего отрока, идя рядом с каким-то худосочным мужчиной и таким же юнцом-птенцом за руку, как и сам Жан.       На подрумяненной от пара кухне, где пышнел его любимый омлет на козьих сливках.       У детской люльки, которую нетерпеливо сколотил собственноручно сам Жан под малахитом нестареющей яблони.       Её конопатая моська всегда лучезарно улыбалась под прокалывающим лёгкие зноем винной Тосканы, когда Жан возвращался домой, чтобы вновь растаять в её объятьях.       Перестала Мордочка его журить и обнимать только тогда, когда она легла в постель и не проснулась в гробу.       А в люльке никто не уснул через запланированные три месяца.       Жан мотнул головой и направился к запотевшему окну. Прижавшись к нему разгорячённой щекой, он замер.       Из его ослабевшей руки выпали мешочек и фотография, мерцавшая при свете догорающей лампадки, летевшая, как пушинка, как шаг Марко, когда она в последний раз забежала в дом, горячо прощаясь с уезжавшим вновь на службу Жаном.       Его голова была словно маятником для заблудших чувств, баркасами топивших его в глубоких Тирренских водах, из которых он желал выплыть по-настоящему, но что-то его дальше погружало в саму бездну.       Тянуло в пучину.       На высоких ящиках сидели солдаты в светло-зелёных кителях, которые бледнели в свете фонарных столбов по краям казармы.       Жан поймал тусклость знакомых чёрных глаз, которые задержались на его выстраданном лице.       Слёзы, смешиваясь с грязью оконного стекла, немилосердно щипали уголки глаз. Ладонь, которая словно хотела дотянуться до невозможно близкого и запредельно дальнего расстояния, сползала вниз, оставляя следы-разводы памяти, чтобы хоть куда-то их выплеснуть из головы.       Подвыпившие солдаты, плескавшиеся в собственном поту, пиве и азарте, никак не могли понять, почему из соседствующей комнаты унтер-офицера раздавался надрывный крик.       Но резавшийся навеселе в карты Бертольд всё, как всегда, прекрасно понял.