Здравствуй, оружие

      Всё, что угодно, Александр отдал бы сейчас за роскошь забиться в свой угол, в аскетичную спальню, которую он привык называть своей, и отсидеться неделю-другую в одиночестве. Зализывать раны, и чтобы никто не обременял себя жалостливой заботой, не трогал, не сочувствовал, не донимал вопросами, что он собирается делать дальше. Но что мог он отдать, помимо того, чего уже лишился? И его поволокли по возвращению в лазарет; приказ сэра Интегры не обсуждался, пускай ничем особо врач помочь раненому не мог. Поставил разве что капельницу с питательным раствором, витаминами и какими-то своими мудрёными добавками, да каждый час дёргал, заставляя снимать пижамную куртку, с совершенно серьёзным лицом замерял линейкой прирост обрубка плеча и заставлял санитаров таскать раненого на рентген.       — Не теряйте надежды, — уговаривал врач. — Может, так потихоньку и восстановится.       Возражать раз за разом сил не оставалось, и Александр с вымученным терпением отмалчивался. Одно дело было, как после Лондона, прирастить болтавшуюся почти на полоске кожи конечность обратно. На сей раз не осталось даже чего приращивать. Культя плеча, заживляя себя, тянулась по привычке вперёд, всё медленнее, пока мышцы, которым не к чему было свободным концом прикрепиться, не переплелись на тупом обрубке, перекрутились, напоминая о себе при каждом излишне размашистом движении. Придётся лишний раз надрезать, чтобы срослись поудобнее.       Снимки свои рентгеновские Александр, правда, изучал с не меньшим тщанием, чем врач, но не надеясь на чудо, а ровно напротив, с содроганием опасаясь новой встречи с таковым: побег, притаившийся в мягких тканях, семя, длинный шип, если не успевший пробиться, укорениться в его теле, то готовый материализоваться из-за неотвязных мыслей Александра. Единственная причина, по которой он был рад оставаться под присмотром — если тернии снова дотянутся до него, будет, кому вовремя заметить преображение, кому остановить. Ведь своими силами Александр днём не справился бы: большое дело — нож в сердце регенератора. Ткани сомкнулись бы, заросли до того, как неумолимая реликвия по жилам добралась бы до цели. Причудлива человеческая природа: пулевое отверстие сквозь мозг и то легче восстановить, чем отрастить какую-то там конечность. А примитивная вроде бы механика, любой школьник может модель построить, никаких тебе тессерактов и высшей математики...       — Отдыхайте и не волнуйтесь ни о чём, — велел врач, неодобрительно глядя на термометр Александра. — Вам дать снотворное? Нет же, простите, вам не положено. Своими силами тогда постарайтесь.       Вымотанный слишком интенсивным даже для лучшего регенератора заживлением, Александр безропотно провалился в густой горячечный дурман, и жар пустыни снова клокотал в жилах, кожа стоп клочьями оставалась на ржавых бесплодных шипах, а семь миллионов четыреста пять тысяч девятьсот двадцать шесть демонов глумились: «Се грядет безумец, вервие Иуды на гвоздь Христа разменять вознамерился!» Маячили вдали выцветшие шатры и драные штандарты империи, вдоль стройных шеренг легионеров гордо вышагивала женщина, высокая на их фоне, но маленькая рядом с Александром, он знал наверняка, неудивительно, рядом с ним все казались маленькими. Женщина чужого вероисповедания, самаритянка, увидев его, сжалилась и, подойдя, перевязала ему раны, возливая масло и вино; и, посадив на своего осла, привезла его в гостиницу и позаботилась о нем. Ты правильно сказала, что у тебя нет мужа. У тебя было их пятеро, а тот, с кем живёшь сейчас, тебе не муж, и ты видишь перед собой совсем другую пустыню, высматриваешь другого путника, и рука сжимала пустоту вместо оружия, его рука...       Александр вскочил. Не тратя времени и движений на то, чтобы включить свет — тусклого ночника было более, чем достаточно, — и не надев даже очков, он лихорадочно размотал, содрал повязку. На конце культи Александр ожидал увидеть болтающейся хоть какую-нибудь зачаточную безобразную лапку с бескостными ещё пальчиками, перепончатыми, как у эмбриона, вперился в красноватую воспалённую и совершенно гладкую кожицу, обтянувшую конец культи, и, зло боднув, упёрся бессильно лбом в металлический брус в изголовье. Здесь, в «Хеллсинге», отныне он был бесполезен, обратно дорога была закрыта, а путей в сторону не просматривалось.       Утром его навестила Серас Виктория и не успокоилась с жалобными извинениями и заверениями в помощи, пока Александр с пятого раза, раздражённо уже, не убедил вампиршу, что её оплошность существенной роли в его ранении не сыграла.       — Всё остальное прошло как по маслу, — рассказывала она Александру, приободрившись. — Никто серьёзно не пострадал... никто больше серьёзно не пострадал.       А тень капитана Бернадотта на прощание доверительно сообщила вполголоса:       — Не вешайте только носа, падре. Однорукие с одноглазыми, поверьте мне, общий язык находят неплохо.       Следующим явился сержант Корелли, опустился грузно на стул, крякнул неловко в кулак. И не поверишь сразу, что тот же самый инструктор столько раз орал на Андерсона за «мазание» мимо цели из винтовки или требовал не отклячивать зад, проползая по полосе препятствий.       — Католик я по-прежнему не из лучших, падре. Но вот вчера, когда неизвестно было, что с вами будет... Ну в общем, попробовал я помолиться и кое-что даже вспомнил. Так что, если что... Ну если что, знайте, что католический священник здесь пригодится. А ребята, желторотые, в смысле, после вчерашнего просили вам вернуть, вот.       Александр повернул голову. На прикроватной тумбочке белела колоратка.       После всех, неслучайно последней, хмуро догадывался Александр, явилась и директор организации. Присела напротив, окинула оценивающим взглядом.       — Доктор Райан мне только что все уши прожужжал про высокотехнологичные матриксы, эмбриологию, направляющие факторы роста и прочие чудные открытия современной науки. Многое пока что на уровне теории, но ведь вы сами, отец Андерсон, пока что даже в теории не рассматриваетесь. Главное, что я поняла: шансы восстановить вашу руку имеются.       — Нет.       Хеллсинг нетерпеливо поёрзала.       — Слушайте, Андерсон, мне и самой прекрасно известно, и доктор лишний раз напомнил про стресс, «нужно время» и тому подобное. Но я привыкла, что вы не из тех, кто предпочитает неопределённость и ожидание.       — Нет, — повторил Александр. — Но жалости и благотворительности вашей, леди Хеллсинг, я не приму.       — Какая тут жалость и благотворительность? Вы спасли людей там, в Бирмингеме, от нежити и я даже не знаю, от чего ещё. Меньшее, что я могу сделать...       — Это был мой долг, как обязанность и как взаимная услуга за то, что вы предоставили мне убежище. Но сидеть на шее, как инвалид, и хвататься за соломинки сомнительных теорий я не намерен.       Вдобавок, позволять экспериментировать с собой ещё и англичанам он не собирался. Равно как и копаться в секретах ватиканских хирургов.       — Вы не просто непревзойдённый боец. Ваш опыт бесценен.       — Уж вы, леди Хеллсинг, в моих ценных советах нуждаетесь меньше всего.       Единственная видимая светлая бровь сердито метнулась к складке над переносицей.       — Думаю, я не первая, кому хочется прострелить вам язык, чтобы оставить последнее слово за собой.       Жалостью, по крайней мере, от этого заявления не пахло, и Александр невольно улыбнулся. С утра он задумался, позволили бы ему взяться за работу с беспризорниками здесь? Вроде тех, кого он видел в лагере для беженцев? Католический священник с репутацией психически неуравновешенного — но если уж леди Хеллсинг правда желает проявить великодушие? На какие уступки готов пойти он сам? Убрать, к примеру, и впрямь подальше «белый воротничок»?       — Что это вчера была за мерзость? — сменила вдруг тему Хеллсинг. Тема ожидаемая, но сам вопрос оказался настолько нелепым, варварским, что Александр даже не оскорбился за обозванную «мерзостью» священную реликвию.       — Одна из величайших ценностей христианского мира, леди Хеллсинг, — отозвался он, не скрывая иронии. — Гвоздь из Животворящего Креста, свидетель и соучастник мук Христовых. Гвоздь святой Елены.       — Вот это — и от Господа?       Лицо Хеллсинг отражало то же недоумение, ошарашенность, что и лица её протестантских так называемых рыцарей, воочию увидевших Александра в бою, то же потрясение дивными и пугающими явлениями веры истинной. Александр собрался было привычно упрекнуть её в ограниченности собственных представлений о вере и практики, но поперёк горла встало воспоминание о миге чистого, непосредственного, сердцем к сущности общения с реликвией и о собственном малодушии. О собственной гордыне. Поскольку не что иное, как гордыня, осознал он со стыдом, подпитывала его упрямое смирение, и подчёркнутую инакость, и упоение собственной верой, давно и бесповоротно, на самом деле, не выдержавшей главного испытания. То-то он так рьяно подмечал соринки в глазах ближних своих...       Александр заговорил, настроившись на проповедь, а вышла исповедь. Рассказал он, как братья из отдела Матфея, готовя к крестовому походу, доверили ему бесценную реликвию, на случай, если в противостоянии Алукарду сил человеческих оказалось бы всё-таки недостаточно. Как он намеревался предать себя в руки Господа, если будет на то воля Его, стать непосредственным орудием гнева Его. Как не успел — нет. Рубец навек оставшейся в сердце пустоты не терпел лжи. Как не достало веры, на маковое зёрнышко, на миг колебания — но на решающий миг...       — Алукард был в ярости на Уолтера за вмешательство в ваш поединок, — проронила Хеллсинг, зачарованно-серьёзно выслушивая его излияния, и опустила ладонь ему на руку. Александр неловко хотел было руку одёрнуть, совсем забыв, что там нет руки: Хеллсинг накрыла ладонью пустоту. Кисть её, хотя и впервые застигнутая Александром без перчатки, темнела поверх белоснежной простыни загаром. — Дорогую же цену ваши собратья готовы уплатить за избавление от вас.       Он не сразу понял, что в явлении Гвоздя в Бирмингема Хеллсинг подозревала человеческий умысел.       — Ошибаетесь. Никому бы и в голову не пришло использовать Гвоздь святой Елены таким образом. Признаться, я понятия не имел, что сталось с реликвией после крестового... после сражения в Лондоне, — его никто не расспрашивал, поэтому он само собой разумеющимся полагал, что Гвоздь забрали, пока Александр приходил в себя, и вернули в причитающееся хранилище в отделе Матфея. А выходит, порыв его не остался без ответа. Божье провидение или его собственные чаяния, на которые отозвалась реликвия, свели их снова, сбивчиво продолжал рассказывать Александр, но тут Хеллсинг не выдержала снова:       — Католики! — прозвучало «католики!», однако не столько сердито, сколько снисходительно, как «сущие дети!» — Носитесь со своими предметами поклонения, ритуалами, запретами, ограничениями, экзальтированными страстями — хуже каких-нибудь язычников, честное слово!       Переубеждать Хеллсинг Александр не стал. Обратить откровение в слова, заземлить слова произнесением вслух представлялось кощунством. И может, ни с кем и никогда не разделить ему неизбывное отчаяние и ненасытный гнев реликвии, которая получила свою мощь до благой вести о воскресении, которая была христианской и не христианской, пролагающей путь христианству и застывшей в самом тёмном часу истории человечества. Как, по сути, и сам Александр.       — Вам виднее.       Интегра Хеллсинг только покачала головой на его уклончиво-смирительный тон.       — Со своим одним-единственным близоруким глазом я разглядела только то, что навстречу своим чаяниям в Бирмингеме вы не спешили.       — В Бирмингеме у меня не было достойного противника, против которого стоило стать орудием Господа. Упущенного в Лондоне в Бирмингеме мне было не нагнать.       Никогда теперь не нагнать. Можно сесть на горячий песок пустыни: шатры на горизонте — лишь мираж, отражение собственных пустых надежд.       — Андерсон. Ну неужто вы правда думаете, будто Господь создал нас по образу и подобию Своему, дал нам свободу воли только для того, чтобы мы отбросили Его дары и стали лишь орудием в Его руках? Не вы ли мне как-то толковали про то, какая скверная благодарность — рисковать жизнью, душой ради того, кто спасал её? Так что уж говорить о Том, Кто положил за неё собственную жизнь? Ради простого орудия Господь наверняка что-нибудь попроще придумал бы, не будем недооценивать его, как маловерные.       — До чего я докатился. Протестантка вещает мне о свободе воли!       Она рассмеялась, искренне, как человек, у которого будто камень с души свалился.       — Думаю, стоит напомнить вам, что ваша пострадавшая рука грозит мне потерей куда более жизненно важной части тела. Ваши чокнутые монашки, — пояснила она, встретив недоумевающий взгляд Александра.       Хайнкель. Юмиэ. Оторвать голову, ну конечно же. Вот неуёмные!       — Они угрожали вам уже? Когда успели только?..       — Да не успели, не волнуйтесь. Но ваша разведка, к сожалению, действует оперативнее, чем мне хотелось бы.       Александр оживился.       — Я напишу им. Поговорю, если они явятся. Объясню, что вы совершенно не причастны. Если к вам они заявятся раньше, чем ко мне... — он сердито тряхнул головой при мысли, что подобное более чем вероятно. Действовать, потом разбираться...       — То сами будут виноваты. Я не беззащитна, и ещё есть Серас. Кстати, что касается Серас. Я действительно рассчитываю на вашу помощь в делах «Хеллсинга». И как боец вы мне действительно нужнее, чем как советник. Серас...       — Идеальный оперативник.       — Идеальна для убийства. Но постоянные убийства не идеальны для неё. Как мы с вами не раз обсуждали, я бы не хотела позволить ей перейти грань и стать чудовищем, утратить собственную свободу воли. Последний год, особенно зачистки после Инцидента, не прошли для неё даром. И ваше появление как раз позволило сделать ей передышку, переключиться на обучение солдат, у них с Бернадоттом отлично это получается. Так что если вам, как человеку и священнику, небезразлична судьба хотя бы этой одной души, прошу, дайте ей шанс. Равно как себе и мне.       Хитроумные манипуляции — это не про вас, леди Хеллсинг, подумал Александр. Впрочем, хитроумные — может, и нет. А вот манипуляции, кажется, удавались недурно.       — Вот только с одной рукой, пускай и правой, от меня толку мало. А фантазии вашего врача неизвестно когда приведут к успеху. Вы не можете не понимать этого.       — Понимаю прекрасно. Но есть у меня кое-что получше. Оружие, которое Серас применять отказывается, а кроме Серас, удержать его способна только одна рука. Буквально теперь одна, не взыщите за дурной каламбур.       И она взвалила на колени громоздкий кофр.       Перехитрила всё-таки, с немым изумлением и восхищением понимал Александр, почти не дыша, пока Хеллсинг расстегнула замки и с толикой торжественности, достаточной, чтобы не казаться напыщенностью, протянула Александру единственный в своём роде пистолет. Прекрасно отдавая себе отчёт, что такое доверие без ответной благодарности он оставить не может.       — Меридью хвастался, что не даёт вам поблажек на стрельбище. Что ж, почему бы, раз обстоятельства так сложились, вам не поменять специализацию?       Александр сомкнул пальцы на рукояти. Пистолет льнул к ладони приятной увесистостью, знакомой, будто держал его не раз в жизни и не считанные секунды, будто стрелял из него не только во сне. Хеллсинг задержала взгляд на удобно устроившемся в чужой руке оружии не без тени неодобрительной ревности.       — Хотя бы до тех пор, пока Алукард не вернётся.       Пока Алукард не вернётся. Так и быть. А когда вернётся, увидим, какой выбор снова предоставит Господь.       Из лазарета Александр с боем вырвался в тот же день, в желанное спокойствие и уединение собственной спальни. И проснулся утром в свой обычный ранний час. Отсутствие руки остро напоминало о себе, пока он одевался, пока умывался из самодельного смесителя, сделанного из примотанной к крану бутылки из-под Кока-Колы. Пускай уж смеются, смеются — стало быть, принимают, а горячую и холодную воду эта нелепая самоделка смешивает правда сносно. И всё равно, стоило ему отвлечься от бытовых забот и приступить к молитве, Александр, не задумываясь, собрался было сложить руки — да так и замер с единственной напряжённой ладонью перед собой. Но не досада и горечь, а какое-то светлое, с толикой доброй улыбки чувство наполнило грудь, не оставляя места даже для ставшей привычной полости в сердце, которой никогда не было. Будто сам Господь приложил пальцы к губам не находящего покоя паладина и произнёс: «Помолчи. Довольно разговаривать со Мной. Время слушать. Слушать, что говорит тебе мир, всё, что есть в нём худого и доброго. Что через мир говорю тебе Я».