Здравствуй, оружие

      Очередное тревожное сообщение пришло из Бирмингемского аэропорта. Мелкие странности, которые меньше года назад списали бы на технические неполадки или вовсе не придали бы им значения, для службы безопасности аэропорта служили теперь признаком самой страшной угрозы: «лондонские биотеррористы». И Серас Виктория, которая незамедлительно отправилась туда «своим ходом», подтвердила: несколько фриков собираются сбежать рейсом на Франкфурт.       — Трое, — раздавался голос мисс Виктории по громкой связи. Отряд «Хеллсинга», включавший Александра, вертолётом уже направлялся в Бирмингем. Лучше вылететь по ложной тревоге, чем потерять драгоценные минуты. — Держатся порознь, вперемешку с прочими пассажирами. Посадка начинается через двадцать минут.       Интегра Хеллсинг заскрежетала зубами: неслышно в шуме вертолёта, но заметно по перекушенной незажжённой сигарете, и принялась согласовывать детали со службой безопасности аэропорта, делая пометки на свежераспечатанных планах территории. Пассажиров подвозят автобусами? Хорошо. Подготовьте униформы работников для такого-то числа бойцов «Хеллсинга». Укажите ближайшую к самолёту площадку, где можно посадить вертолёт, не привлекая внимания из зала ожидания.       — В самом аэропорту, в толпе, слишком рискованно. Будет брать на посадке. Снайперы вначале. Тех, кто уйдёт от пуль, берут на себя Серас и Андерсон. Ясно?       — Троих одновременно снайперы точно не снимут, — кто-то может помедлить, чтобы не попасть в оказавшегося на прицеле постороннего, и в любом случае людям не синхронизировать действий достаточно безупречно. — В самолёт по трапу будут заходить гуськом, по одному. Я могу взять на себя, врукопашную, первого, кто зайдёт внутрь. С оставшимися двумя будет проще.       Быстро взвесив предложение Александра, Хеллсинг согласно кивнула.       — Партридж, Гласс — вы с Андерсоном тогда в самолёте. Отрезаете людей, которые уже зашли или будут идти следом. У вас тоже есть ценное предложение, рядовой Кларк?       Потеря глаза обострила слух, не иначе. Рыжеволосый Кларк, который на самом дальнем от Хеллсинг сидении вполголоса сказал соседу что-то вроде: «...улетают в свою Германию», стушевался.       — Нет, сэр, — и, поёжившись под пристальным взглядом, признался неохотно: — Мы рискуем гражданскими, сэр. Не проще ли позволить фрикам уйти? Можно ведь просто предупредить немецкие власти.       — А если фрики планируют захват заложников? Угон самолёта? Или просто не сдержатся взаперти с массой людей, это же хищные, плохо контролирующие себя твари. Нет, я не стану рисковать, позволяя им сесть в самолёт. Ясно?       Команда отозвалась дружным: «Да, сэр».       А ещё чувство личной вины за Инцидент и уязвлённая гордость не позволяют Хеллсинг без веской причины признаться, что не справилась, и позволить закончить свою работу другим службам. Не мешало бы её этим попрекнуть, но посубтильнее бы. Вот только субтильность сильной стороной Александра не была никогда. Вертолёт начал снижаться, и Александр, вместе с остальными, расстегнул униформу, чтобы не терять времени на земле. Снял колоратку и бережно сложил в нагрудный карман. Принципы — принципами, но стюарду или механику незачем лишний раз сверкать воротничком католического священника. Кларк, кстати, зря надеется, что легко отделался. Серьёзный разговор с начальницей у него ещё впереди. Просто сейчас не время и не место.       Позиции в самолёте группа Андерсона заняла ровно перед тем, как подкатили автобусы и пассажиры высыпались на аэродром, растянулись, как обычно: одни спешили устроиться в салоне первыми, другие тянулись, отставая, а многие, напротив, не спешили, вместо стояния в очереди пользуясь случаем размять ноги, поговорить по телефону или просто подышать свежим после часов в залах аэропорта, хотя и отдающим запахом топлива и гудрона воздухом. Чудом, как показалось бы со стороны, уместив себя в нише с буфетом, Александр извлёк из ножен крис, перехватил, держа подальше от посторонних глаз, но наготове. Непривычное оружие с длинным извилистым клинком, которое вызвало поначалу сомнение, оказалось неожиданно удобным и действенным. Даже матёрому вампиру, попавшемуся однажды «Хеллсингу», хватило одного точного удара, что уж говорить о нацистских недоделках. После каждого задания Александр лично освящал оружие заново, а тройной изгиб, верилось, добавлял клинку благословенной смертоносности.       Намётанным взглядом Александр вычленил в толпе вампиров, всех троих — четверых, поправил он тут же себя. Совсем по-иному, на его опытный взгляд, двигаются. Держатся вблизи людей, настороже. Один, одетый в тёмно-серый неприметный костюм, идёт прямо к трапу — цель Александра. Второй только выбрался из автобуса, третий не отстаёт от семейства индусов с двумя верткими, засидевшимися в ожидании смуглыми детишками. Его-то и «пасёт» мисс Виктория, неузнаваемая в парике, растянутом джемпере с яркой аппликацией и с большими мягкими наушниками на голове. Беспокоится, видимо, за детей, держится слишком близко — нет, сбавила шаг. Александр почти уверен был, что Бернадотт предупредил её о том же самом. Достала из большого кармана на животе тёмные очки, за пару секунд до того, как из-за облака прорезалось солнце. Тёмные очки — эка невидаль, этим никого не впечатлишь, один-другой из пассажиров тоже прячет глаза. А вот отсутствие тени от левой руки — зрелище куда более непривычное, и номер второй, возле автобуса, застыл на месте явно не просто по совпадению...       — Викторию раскрыли, — резко сообщил Александр в микрофон. — Пошли! — отставая на полслога, Хеллсинг рявкнула: «Огонь!»       Отвлекаться, чтобы проверить, задели ли снайперы хоть одну цель, Александр не стал. Его вампир стоял на трапе целёхонек, их разделяла очередь из нескольких пассажиров, расталкивать которых было слишком долго. Взамен Александр вспрыгнул на перила, опасно покачнувшиеся под его весом, но он не ступал, подобно канатоходцу, — ему нужен был лишь ориентир, направление для стремительного рывка вперёд с нацеленным в сердце противника длинным крисом. Тот, однако, увернулся, ловко отвёл клинок барсеткой, и, пока вампир не успел заслониться кем-либо из соседей, Александр выдернул его из трапа за лацканы пиджака в совместное обратное сальто. Но противник тоже был не промах. Наловчившись в падении приземлиться сверху, он приложил Александра о твёрдый, звоном отозвавшийся в теле аэродромный асфальт, пришиб дополнительно собственным весом. Полуоглушённый, Александр не столько увидел, сколько по опыту предугадал молниеносный бросок к открытому горлу, успел ручищей сбить в сторону, впечатать мордой и клыками в асфальт за собственным плечом. Хрустнули шейные позвонки — вампира так не убьёшь, но приостановишь. Привычно уйдя прижатым к земле локтём в складку четвёртого измерения для размаха, Александр всадил припасённый в рукаве короткий нож в сердце, скинул с себя выгнувшееся в агонии тело, схватил оброненный крис и полоснул по шее завершающим ударом — три изгиба сверкающей посеребренной освящённой стали, in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti…. Молитва на выдохе, только на вдохе докатилась боль, будто что-то вонзилось прямо в горящий локтевой нерв. И выворачивая руку, Александр уже знал, что именно он перед собой увидит, знал если не разумом, то пронзившей не менее остро, чем боль, тоской и благоговейным трепетом. Гвоздь, такой древний и покрытый налётом, что мог бы показаться длинным шипом диковинного растения, знакомый до той самой боли и тоски, что пронзала до сердца, враз откликнувшегося зияющей, заждавшейся пустотой.       Гвоздь взывал, и то, что открывалось Александру в его зове, заставляло деревенеть от ужаса.       Деревенеть.       Не только от ужаса.       Повыше и пониже онемевшего локтя, с треском раздирая плотный материал униформы, на волю вырывались упругие плети, красно-коричневые и волокнистые, будто переродившиеся мышцы собственной руки Александра. Змеящиеся плети были усеяны длинными шипами, похожими на покрытые налётом древние гвозди, тернистые хищные лианы, тернии. В глазах потемнело, когда одна плеть проползла вдоль самой кости до середины предплечья и проклюнулась, вскрывая слой мышц и лопнувшую кожу. Другие тянулись по руке вверх, к сердцу, отчётливо понимал Александр, по тугой струне раскаяния и ожидания, как виноградная лоза вьётся вверх по натянутой пеньковой верёвке...       — Андерсон!       Крови жаждала священная реликвия, вросшая в плоть Александра, прокладывавшая себе путь через артерии и вены. Крови, чтобы искупить, искупать, смыть щедро другую, пролитую однажды безвинную кровь. Крови из сердца кающегося Иуды, предателя и убийцы, крови Богом и людьми проклятых тварей, крови заходящихся в крике еретиков и безбожников...       — Андерсон! Господи, что это?!       — Прочь!       Александр перехватил нож с налипшими, на глазах истлевающими в прах останками упокоенного фрика, наметил траекторию лезвия, выдержать угол, чтобы даже если ребро заденет, не застряло, соскользнуло к сердцу, давно не задумывался, а вот к себе непривычно... — Не смей!!!       Истошный вопль Интегры Хеллсинг не хуже острого ножа прошёл сквозь ужас, и решимость, и благоговение.       — Подними руку, Андерсон, можешь ещё поднять руку?       И сомнения не возникло, которую руку, и мысли не возникло возразить. Не должен был бы уже ей владеть, но взраставшие на его плоти тернии замешкались, пробиваясь через плотную ткань рубца на плече, оставленного экспансивной тринадцатимиллиметровой пулей. Александр приподнял её — тяжёлую руку, свежую память о руке, которую терял на глазах, если рука твоя соблазняет тебя, — что-то подхватило её, помогая удержать на весу. Пальцы, которыми он не владел, но ещё ощущал, как собственные, дёрнулись в собственном природном неприятии, оплелись вокруг невидимой Александру, но осязаемой тьмы, попытались вонзиться шипами. Сверкнула сабля — и резкая обжигающая, очищающая боль разом лишила его и тяжести, и памяти, и ужаса, и раскаяния, и благословения. Александра пошатнуло, Хеллсинг упёрлась в его изувеченное плечо, во всём теле отозвалась памятная твёрдость руки женщины, маленькой рядом с ним, но несгибаемой, как тонкий прут лучшей стали. Кто-то занимался его увечьем — Александр, не слыша ни вопросов, ни окликов, отстранённо наблюдал через макушку Хеллсинг, как на асфальте корчится, преображается и пожирает само себя то, что было его рукой. В голове истерично перекрикивали одна другую две только мысли: «Спасён, все спасены!» и «Моя рука, эта сумасшедшая отрубила мне руку!», переплетались, как две агонизирующих змеи, но не смешивались, как вода и масло, как чёткая тень на стене и белесый сигаретный дым...