Ангел смерти

*** Солнце уже клонилось к горизонту, и лучи заходящего Светила окрасили облака в красные и оранжевые оттенки. Я торопился домой. В последнее время мне все сложнее было переносить стоны и крики детей и взрослых, и видеть этих людей, больше похожих на прозрачных призраков. Дома же все было по-другому. Спокойно и тихо. Этакий уголок умиротворенности в аду. Зайдя домой, я увидел Луизу, уснувшую прямо в гостиной на диване. Светлые волосы волнистыми прядями падали ей на лицо. Это было чудом, что её не успели лишить этих чудных локонов. Обычно отбирая у заключенных одежду и сбривая волосы, их лишали, таким образом, всякой индивидуальности. Человек переставал через какое-то время осознавать себя, как личность. Во сне девушка была такой хрупкой, и беззащитной, что я в который раз испытал беспокойство за ее жизнь. Лагерь был явно не местом для неё. Для меня было странно испытывать подобное чувства, до этого мне не знакомые. Постояв какое-то время, я взял Луизу на руки и понес наверх, в её спальню. Пока я поднимался по лестнице, девушка проснулась и открыла свои ясные, голубые глаза. Я уже был готов к протестам с ее стороны, но Луиза всего лишь посмотрела на меня, а потом, прижавшись и обхватив руками за шею, вновь уснула. *** В целом, мое положение было не таким уж плохим, благодаря немецкому офицеру. Хотя иногда от боли и отчаяния хотелось плакать. Мне было только 20 лет. Всего каких-то несколько лет назад жизнь казалась безоблачной и счастливой. Теперь же я жила в месте, являвшемся квинтэссенцией зла, ужаса и бесчеловечности и ничего не знала про свою семью. Повсюду свирепствовала смерть. Кто-то, не выдержав мучений «шел на проволоку» - кончал жизнь самоубийством, бросаясь на электрическую стену. Безнадежно больных тифом, малярией, воспалением легких сжигали по ночам в крематориях. С каждым днем становилось все страшнее. Скоро по лагерю распространилась новая напасть, видимо от грязи, пошла какая-то экзема. Болели буквально все. Тело, изъеденное болезнью, покрывалось язвочками и «чешуей». Больных сначала лечили какой-то мазью, имевшей запах горелого человеческого мяса. Шли слухи, что ее делают из человеческого жира. Потом, больных просто стали убивать. Говорили, что соответствующее распоряжение было отдано Йозефом. Так это было или нет – я не решилась спросить, но экзема отступила. Я вновь начала работать не только в доме Менгеле, но и в лагере. Благодаря его защите меня не отправили осушать болотистые земли (труд это был, прямо скажу, адский), зато нас погнали далеко на поля, где находились лагерные огороды. Там мы копали, сажали, пололи, собирали урожаи. Так проходили дни. Но были и моменты счастья и искренней радости. На полях я встретила свою подругу, с которой была еще в одном отряде. Ее отправили в лагерь вслед за мной. Увидеть знакомого человека живым – было необычайным счастьем. Но, длилось оно недолго… Скоро Бейла пропала. Выжить в Аушвице человеку еврейского происхождения было крайне сложно, а из-за постоянных болезней задача усложнялась еще в несколько раз, но надежда у меня еще оставалась, пока я во время уборки в доме не нашла аккуратно подшитую папку. Обычно Йозеф редко приносил свои документы с работы, и тем сильнее было мое любопытство. Внутри оказались результаты очередных экспериментов, проводившихся в медицинском блоке, и фотографии истерзанного тела Бейлы.