Рисуя свободу

- Эйдан? Ладони, прижатые к поверхности капсулы, зримо напрягаются, будто испытывают на прочность прозрачный резервуар: надежда и отчаяние подталкивают Дина к той грани, когда над разумом преобладают чувства. Из-за них он даже не в состоянии понять, что не дождётся какого-либо ответа от безмолвно плавающего в жидкой субстанции тела. Потому и страх, порождённый чужим молчанием, отнимает способность мыслить здраво. - Эйдан? – повторяет Дин, взволнованно оглядывая подсвеченную паутинкой проводов фигуру. – Эйд! Ричард успевает только предостерегающе вскрикнуть, когда ладони сжимаются в кулаки и обрушиваются на прозрачную преграду. Им, конечно, не под силу разбить стекло, разработанное, в том числе, и как взрывоустойчивое, но протокол безопасности никто не отменял. - Боже, Дин, что ты творишь?! Он оттесняет племянника от капсулы и делает знак рукой высунувшемуся из недр противоположного ряда резервуаров сотруднику, мол, всё в порядке: тот, недоверчиво покрутив в пальцах стилус от планшета, вынужден спрятаться обратно. - Послушай, если не прекратишь, мне придётся вывести тебя отсюда, – строго отчитывает племянника Ричард, не отпуская чужого плеча. – Ты понял меня? Но Дин словно не слышит и не видит ничего, кроме одной единственной капсулы, напряжённо вытянувшись в её сторону. - Он жив? Мужчина, едва разобрав в прозвучавшем тихом шёпоте вопрос, хмурит брови и склоняется ближе: - Прости? - Эйдан жив? – племянник отрывисто выдыхает каждое слово, прикованный взглядом к заключённому в резервуаре телу. - Ну, – задумчиво тянет Ричард и, в конечном итоге отмахнувшись от множества нюансов процесса клонирования, деловитым движением прижимает к груди папку с листами, – по крайней мере, организм функционирует стабильно. Эйдан погружён в стазис*, из которого никогда не выходил. - Стазис? Что ещё за хрень? – Дин под бдительным присмотром своего дяди протягивает руку и на этот раз осторожно касается поверхности стекла. – Капсула? - Нет, – мотает головой Ричард. – Стазис – это состояние. Сродни привычному для слуха анабиозу, хоть и не совсем... – мужчина прерывает объяснение, когда понимает, что племянник снова не слушает, и, отдавая себе отчёт в происходящем, молча встаёт ему за спину. – Извини. Я бы оставил вас наедине, но не имею права. Взгляд разноцветных глаз, влажно блеснувших поверх плеча, не рассерженный и не злой. В нём Дин как может выражает свою немую благодарность и, повернувшись обратно, даже не пытается скрыть мучительное чувство любви к человеку, которого, казалось бы, потерял навсегда три года назад. Приблизившись вплотную к стеклу, он запрокидывает голову и с бесконечной нежностью принимается рассматривать упокоенное за ним тело, забыв как дышать, потому что… Потому что Эйдан красив. Откровенно красив. И, к изумлению, целостен как человек. Без бионической брони, без какого-либо намёка на нечто инородное, не биологическое, его выразительная внешность бросается в глаза и заставляет сердце биться в груди чаще. Словно впервые увидев ирландца, увидев глазами случайного прохожего, Дин осознаёт, что влюбляется в Эйдана заново, но лишь с одним исключением – это чувство несколько иное, более глубокое и… осмысленное. Он не просто его любит – он уважает. За то, что тот не бросил умирать в разгар эпидемии; за то, что простил предательство; за то, что пожертвовал жизнью, лишь бы спасти любимого человека. За это и многое другое, поначалу считавшееся постыдным, ненужным, позорным, а потом показавшееся самым прекрасным из того, что с ним произошло в загнивающем городе-призраке. Возможность вновь видеть Эйдана целым и невредимым дарит смутную надежду на то, чему сам Дин определения дать сейчас не может: он, пережив первый шок от их внезапной встречи, растерянно стоит возле капсулы, продолжая прожигать её взволнованным взглядом. Возникшая неопределённость, вторгнувшись в его существование на протяжении трёх лет и жалкие попытки прийти в согласие с самим собой, рушит и этот установившийся хрупкий шаткий мирок, оголяя нервы, делая восприятие действительности предельно болезненным и мучительным. Но, не смотря на это, Дин не в силах оторвать глаз от обнажённого тела и того, как медленно змеятся в жидком растворе пряди тёмных волос, то касаясь кончиками плеч, то ореолом рассыпаясь вокруг головы. Эйдан похож на себя же с фотографии, выцарапанной из нагрудного кармана формы киборга, похож на ирландского мальчишку, с серьёзным выражением лица застывшего на ступеньках дома позади родителей, и это воспоминание побуждает задать закономерный вопрос: - Сколько ему? Ричард подходит к панели возле капсулы и выводит для прочтения вереницу отчётов, прежде чем дать точный ответ: - Биологический возраст Эйдана – девятнадцать лет и пять месяцев. По факту же с момента оплодотворения яйцеклетки прошло шесть лет... Вот, взгляни. Мужчина сторонится, уступая место, и Дин неуверенно приближается к голографическому интерфейсу – там уже открыты на просмотр фотографии, запечатлевшие процесс роста и развития эмбриона на протяжении двенадцати месяцев каждого года. Рука, листающая их, вздрагивает каждый раз по мере преображения за такой относительно короткий промежуток времени лица и фигуры зародыша сначала в ребёнка, из него – в подростка и далее – в молодого человека. - А сейчас Эйдан продолжает расти так же… ускоренно? - Да. - Какова тогда критическая отметка? - Зависит от тебя, Дин… Дин отдёргивает ладонь от интерфейса и, нахмурив брови, всё своё внимание переключает с Эйдана на Ричарда: - Прошу, только давай без всяких полунамёков и прочего. Уж ты-то, раз добился правды от Адама и Грэма, должен понимать, что я сейчас чувствую, глядя на него. В разноцветных глазах появляются первые признаки недовольства и тихого гнева, но гораздо больнее ранит промелькнувшее в них осуждение, которое мужчина не в силах вынести: Ричард кладёт руку на чужое плечо, однако её сбрасывают лёгким и едва уловимым движением, полным недоверия. - Дин, пожалуйста… Я не хотел обидеть, оскорбить или же, не дай бог, шантажировать тебя. Просто в действительности так оно и есть – дальнейшие манипуляции над Эйданом будут зависеть от твоего решения. - Какие манипуляции? – встревожившись, тут же переспрашивает Дин и со страхом оглядывается на безмолвную фигуру. – Что вы хотите с ним сделать?! Недовольство, зародившееся было в груди, исчезает как по мановению руки, сменившись паникой, ревностью и боязнью потерять вновь обретённого возлюбленного. Отступив на шаг назад, ближе к капсуле, Дин расправляет плечи, будто хочет заслонить собой Эйдана от любого посягательства, от любой попытки разрушить надежду на их с ирландцем будущее. - Мальчик мой, успокойся, – ласково шепчет Ричард, признавая в его позе брошенный всему миру вызов. – Никто не собирается причинять Эйдану вреда, но… – Мужчина запинается, устало чешет лоб рукой, бросив задумчивый взгляд на подсвеченное паутиной проводов тело. – Позволь мне рассказать всё. С самого начала. И тогда ты поймёшь, о чём я хочу тебя просить. Он жестом руки и парой фраз приглашает племянника пройти в другое помещение, с удобными для продолжительного разговора креслами и даже напитками, однако Дин не двигается с места. Ему комфортнее всего так – находиться рядом с любовником, гораздо важнее просто быть подле, не бросать Эйдана одного, в этой наполненной жидким раствором тюрьме. - Хорошо, – соглашается Ричард, не желая настаивать на своём. – Тогда я, пожалуй, начну? Мужчина откашливается, ещё раз перебирает пальцами бумажные листы в папке и, поднимая на племянника взгляд, перехватывает такой же – взволнованный и серьёзный. - Прежде чем рассказать обо всём, позволь спросить лишь одно. Говорил ли тебе Эйдан о своей семье? - Да, говорил. Что отец с матерью жили в Голуэе, – вспоминает Дин, умолчав о личной драме родных ирландца, – и что они погибли там же. В последнюю эпидемию. - А ведь не должны были… Видишь ли, когда киборгов набирают из числа людей, живущих в городах-призраках, их семьи перевозят в гигаполисы. Но такой, казалось бы, щедрый подарок – всего лишь способ обеспечить сохранение тайны существования высокоразвитого социума вне блокадных колец. Если от него отказываются, то семью уведомляют о неусыпном контроле со стороны специальных служб и последствиях, которые настигнут в случае разглашения сведений. - Последствие одно. Смерть, – понятливо фыркает Дин, всем своим видом выражая отвращение к условиям сделки. – И вы позволили им умереть. Его родителям. - Не нам с тобой задаваться этим вопросом, мой мальчик. Можно гадать, строить предположения о случившемся, однако ни я, ни ты не узнаем всей правды. Поэтому тоже попрошу – не обвиняй меня в том, чего я не совершал. Не путай мою работу с обязанностями совершенно иных по роду деятельности служб. – После обоюдного неловкого молчания Ричард продолжает. – Родители Эйдана не захотели быть оторванными от сына. Они едва его не потеряли, и единственное, что для них имело значение, это жизнь ребёнка. Думаю, именно поэтому отец и мать Эйдана согласились лишь однажды посетить гигаполис для принятия участия в нашей экспериментальной программе. - Клонирование? - Да. И не только… Образцы Эйдана после аугментации у нас уже имелись. У его родителей сделали заборы крови, биоматериала, а также спермы и яйцеклетки. Честно говоря, – совершает признание мужчина, – я не подозревал о существовании тела Эйдана до тех пор, пока не решился расспросить о вас двоих Адама и Грэма. А когда узнал, то, сам не знаю почему, забил имя в медицинской базе. И вот, нашёл… Обернувшись, Ричард окидывает взглядом фигуру ирландца, таким внимательным и пристальным, что ревность лёгким уколом касается сердца Дина. Любовник обнажён, до безобразия прекрасен, а дядя, как на зло, глаз от него не отрывает. И пусть этот интерес чисто профессиональный, но подавить в себе собственническое чувство удаётся с трудом. - Эта капсула, – продолжает мужчина, рукой очерчивая в воздухе контуры резервуара, – как утроба. В ней произошло оплодотворение, и в ней же развивался эмбрион. Дин, – вдохновенно продолжает он, обратив на племянника блестящий от волнения взгляд, – ты даже не представляешь, на пороге каких открытий мы сейчас стоим! - Не представляю, – с долей сарказма отвечает Дин, но любопытство и безмолвное присутствие Эйдана рядом вынуждают спросить. – Так каких же? Вид у Ричарда становится на секунду если не безумным, то одержимым уж точно, но когда его взгляд падает на опутанного вереницей проводов ирландца, вспыхнувшая в груди искра угасает, и чувство, похожее на раскаяние, быстро отрезвляет разум: душевная рана племянника не нуждается в высокопарных словах о прогрессе медицины. Дину нужна надежда, и, к сожалению, это как раз единственное, что он может ему дать. - Таких, – поэтому уже более сдержанно произносит мужчина, – что, имея в наличии память человека, мы будем в силах спасти его в случае утраты телом жизненно важных функций. Сохранить его личность, если быть совсем уж точным. Понимание, пусть и медленно, настигает Дина, складывая из разрозненных кусочков целостное изображение. В округлившихся разноцветных глазах настороженное волнение сменяется отчаянной беспомощностью – той, с которой обычно слепо тянутся и ищут спасения. Он растерянно смотрит на дядю, оборачивается к капсуле и обратно, внезапно осознав, что тело в резервуаре – всего лишь пустышка, бездушный сосуд. А когда искривлённые судорогой неуверенности губы всё же размыкаются, у Ричарда щемит сердце от одного только звука голоса, взрезавшего пространство: - Вы… Вы вернёте его? Вернёте мне Эйдана? До этого момента Ричард, признаться, старался не думать об отношениях своего племянника и ирландца столь… детально, старался не давать воли мыслям и воспринимал узнанный факт их любви друг к другу интуитивно. Но ровно до этого момента, пока интонация, как мелодия, вдруг не обрисовывает ему из ничего контуры жадно переплетённых тел, срывая с таинства покров. И, будто пойманный за подглядыванием, а на деле – ставший невольным свидетелем глубины и подлинности просочившегося в голосе чувства, – Ричард заливается густым румянцем. - Если дашь своё согласие, то мы попытаемся. - Моё согласие? – повторяет за ним Дин, выказывая некоторую степень недоверия. – Разве от меня что-либо может зависеть? - Возвращаясь к началу нашего разговора – да, может. Сейчас вариантов для Эйдана всего два: либо мы доводим биологический рост до границы, когда он погиб, и вводим тело в криостаз**, либо начинаем подготавливать к процедуре совмещения личности с телом. - Господи, Ричард, – Дин болезненно морщится, перебив поток слов и прижав пальцы к вискам, – я совершенно не понимаю, о чём ты говоришь! Криостаз, совмещение личности… Всё так сложно… Мужчина с тихим вздохом приближается к панели и выстукивает на голографическом интерфейсе комбинацию клавиш: сияние проводов, опутавших фигуру Эйдана, постепенно затухает, погружая капсулу и её содержимое во мрак. Руку, взметнувшуюся к потемневшему стеклу, на этот раз перехватить удаётся вовремя. - Пусти! – попытки вырваться Ричард ловко блокирует, подталкивая племянника к выходу. – Я никуда не уйду!... Эйд!!! Дин выкрикивает имя любовника в уже захлопнувшую створки дверь и, вновь ощутив свободу, набрасывается на неё всей грудью, лихорадочно пытаясь нашарить ладонями механизм блокировки. Горькое разочарование настигает его довольно быстро, однако захлестнуть так, чтобы кинуться на собственного дядю, не успевает. - Вы не последний раз видитесь, Дин. А нам нужно серьёзно поговорить. Пожалуйста, – с нажимом просит мужчина, заглядывая в лицо пытливыми синими глазами, – идём со мной. Ты вернёшься к нему чуть позже. Обещаю. Эта синева, напоминающая образ матери, у которой всегда можно было найти утешение, смягчает отчаяние и тревогу. Позволив провести себя в небольшое помещение и усадить в кресло, Дин в полной мере вдруг ощущает свалившееся на него напряжение и с благодарностью принимает стакан воды, пригубив совсем чуть-чуть. Дядя опускается в кресло напротив. - Ты верно понял, что в капсуле не тот Эйдан, которого ты знал. Там лишь тело, и если вывести его из стазиса, то мы получим новый биологический индивид с интеллектом и восприятием мира как у только что родившегося ребёнка. - Но он выглядит таким… - Развитым? – подсказывает Ричард. – Всё верно. Эйдан находится в хорошей физической форме лишь благодаря электростимуляции мышц. Мы сделали взрослым тело, но только не его самого. - А это вообще возможно? – после недолгой паузы робко спрашивает Дин, словно боится, что услышит сейчас совсем другой ответ. – Ведь человеческая душа не поддаётся логике естественных наук… - Душа не поддаётся. Но нас она и не интересует в философском плане. Видишь ли, Дин, – мужчина подносит к лицу сомкнутые пальцы, задумчиво коснувшись ими губ, – здесь, в гигаполисах, душу принято рассматривать с психологической точки зрения и называть сознанием. А сознание очень хорошо вяжется с достижениями нашей медицины во всех её отраслях… Вот что такое сознание, как думаешь? - Ну… – Дин нервно покусывает губу, и лишь ободряющий взгляд дяди помогает ему преодолеть чувство собственного невежества. Взгляд да всплывшие в голове слова учителей, приглашённых Ричардом. – Это наш характер, поведение. Наша память. - Верно, – мягко улыбается дядя. – Сознание формирует нас как существ мыслящих, то есть связано оно с работой головного мозга. И очень хорошо, что ты вспомнил главное. Про память. Мужчина удобней усаживается в кресле, не удержавшись от того, чтобы бросить на племянника оценивающий взгляд. Посчитав его достаточно сообразительным, а себя – способным объяснить сложнейшую структуру доступно, он с осторожностью начинает вводить Дина в положение дел. – Память – уникальное свойство нервной системы человека. И если до катаклизма принято было считать, что хранится она в синапсах, в нейронных связях, то сейчас известно другое – память хранится в ядрах нейронов. Благодаря этому открытию первым делом произошёл сдвиг в сторону лечения таких болезней, как, к примеру, Альцгеймер. Ведь раньше, – поясняет Ричард, – думали, что с таким заболеванием при разрушении синапсов человеку уже невозможно вернуть воспоминания. Но возник закономерный вопрос: если память в целости и сохранности, то каким образом её можно извлечь из недр? И вот тогда-то к работе учёных подключились киборги. Вместе они создали уникальную систему записи нервных импульсов, которые собирают о нас всю информацию и ею же нас обучают. Нейроны хранят в себе многое: знания, опыт, навыки. Наши чувства, даже наше наслаждение чем угодно – всё это творят они! На раскрытые ладони дяди и растопыренные в возбуждении пальцы Дин глядит не менее вдохновлёнными глазами, какими мужчина смотрит на него самого. Слова Ричарда удивительны и пронзительны, их слушаешь, затаив дыхание и сдерживая слёзы. Не признающий Бога, Дин ни на секунду не ставит сейчас под сомнение эту проповедь науки, внимая её голосу с горящей в сердце верой. А дядя тем временем продолжает: - Касательно киборгов, разработка приняла форму височной пластины, вживляемой всем им без исключения. Если сказать иначе, то был создан церебральный интерфейс, в последней модели живых машин доведённый почти до совершенства. - Но, – робко возражает Дин, – разве пластина не предназначена для подавления человеческих чувств киборгов? Эйдану она причиняла много боли… - Печально известная ущербная линейка… – задумчиво тянет Ричард, кивнув течению собственных мыслей. – Видишь ли, пока в конструкции киборга не будет достигнут определённый процент бионических составляющих, боль станет неотъемлемым спутником проявления их чувств. Это единственный дефект пластины и, поверь, отнюдь не желанный при её разработке. Проблему пытаются решить, однако не хватает знаний и практики, чтобы копнуть ещё глубже, чтобы шагнуть дальше – за пределы открытого в науке на данный момент. И, возвращаясь к твоему вопросу, нет. Пластина ни в коем случае не создавалась с целью подавления чувств как единственной в своём роде. Собственно, рядовым киборгам никогда и не объясняли её истинное значение, отсюда и распространено среди них мнение о том, что она призвана душить человеческие порывы да координировать работу бионических деталей в живом организме, только и всего. - Значит, всё дело в этом вашем эксперименте? Хрустнув пальцами, мужчина меняет позу на более расслабленную внешне, хотя сам по-прежнему внутренне собран и напряжён. - Дело в том, Дин, что со стороны чисто финансовой – я уж молчу про результативность – выгоднее создавать киборгов уже в их финальной стадии, а не проходить этапы модернизации по мере того, как человеческому телу наносится непоправимый ущерб. Именно поэтому высшее руководство живых машин скооперировало свою работу с учёными гигаполиса в сфере создания устройства записи импульсов нервной системы. И теперь, если упростить для понимания этот безумно сложный процесс, мы можем сохранять человеческую личность в виде своего рода кода, в виде… – Ричард щурится, стараясь подобрать нужные слова, – закодированной нервной системы, зашифрованной генетической памяти. А сейчас проблема уже в другом: каким образом вживить всё это в новый носитель данных, синхронизировать с мозгом и обучить стерильный живой организм мыслям и чувствам своего оригинала. - Прости, что меняю немного тему разговора, – Дин вздевает руки раскрытыми ладонями вверх, – но разве благодаря клонированию и всему остальному необходимость в киборгах не отпадёт? Кто в здравом уме променяет возможность начать новую жизнь в человеческом, а не бионическом теле? - Никто, – спокойно отвечает мужчина. – Однако киборги преследуют иные цели. Когда клонирование и перенос личности станут рядовыми операциями, они смогут создавать себе подобных с нуля. Конструировать по своему усмотрению бионический каркас и наделять его человеческой составляющей – хоть своей собственной. - И правящая коалиция такое одобрит? – искренне изумляется Дин. – Это же как-то… противоестественно… - Правящая коалиция во многом киборгам обязана, тогда как они от неё не особо зависят. Думаю, руководство обеих сторон сумеет договориться. Однако, что будет дальше… А дальше, по мнению Ричарда, человечество шагнёт в ту стадию развития, когда этические нормы под чудовищным давлением научного прогресса коснутся табу на создание искусственного разума. Ведь киборги – это всё же люди, с живой плотью под мощной бионической бронёй. Чего не скажешь об андроидах, полностью искусственных созданиях, лишь имитирующих деятельность человека, а потому – представляющих опасность… Но Дин не даёт дяде озвучить собственные мысли: - Честно говоря, мне всё равно, что будет дальше. И как далеко вы зайдёте, уподобляясь Богу, – на секунду мужчине кажется, будто лицо племянника искажает неприязненный оскал. – Сейчас меня волнует лишь Эйдан. И если конкретно – то почему именно от моего решения будет зависеть его судьба. - Вы были любовниками. Вы любили друг друга, а такую связь не так-то просто забыть. Может статься, что для Эйдана ты, Дин, будешь живым воспоминанием, физическим, до которого можно дотронуться и поверить в подлинность. Воспоминанием, которое докажет реальность прошлого. – В глубине синих глаз вновь разгорается огонь. – Эксперимент с Эйданом уникален в том плане, что новое тело идентично оригиналу. И что память его, согласно протоколам киборгов, сохранена и загружена с пластины в хранилище данных. То есть у нас есть всё необходимое, чтобы начать процедуру совмещения, однако риск велик: мы по-прежнему лишь осваиваем данную технологию. Методом проб и ошибок. Поэтому вариантов только два: заморозить Эйдана до лучших времён либо принести в жертву новым открытиям. - Чёрт возьми! И ты просишь об этом меня?! – Задрожав губами, Дин стискивает руки в кулаки. – Я уже терял его дважды. Дважды! Первый раз, когда на грани жизни и смерти его переделали в эту вашу сраную бионическую машину! А второй…! Не в силах произнести больше ни слова, Дин вскакивает со своего места и нервным шагом принимается мерить помещение из угла в угол. Лишь изредка он мечет в сторону дяди влажный взгляд, полный отчаяния и болезненных воспоминаний. - Да, прошу, – Ричард поднимается следом и останавливает племянника, тронув за плечо. – И хочу, чтобы ты знал, основываясь на опыте предыдущих подобных экспериментов … Эйдан, чьё тело сейчас воссоздано в единственном экземпляре, может погибнуть. Может выжить и не вспомнить ничего из своего прошлого. Или же, – мужчина стискивает крепче пальцы, заставляя посмотреть в глубину синих глаз, – у вас появится шанс продолжить с того момента, на котором всё оборвалось. Решать тебе… Дин, простонав что-то неразборчивое и вырвавшись из хватки, отступает на пару шагов назад. Дышать приходится с трудом, как будто лёгкие забиты ватой, и каждый вдох – борьба за жизнь. Слова Ричарда вдруг пробуждают воспоминание о том, что сказал или, вернее, недосказал Эйдан тогда, перед тем как погибнуть. - Дин, я люблю теб… Разве не на этом моменте всё и оборвалось для нас? - К-как… – поперхнувшись, Дин прочищает горло, запускает в спутавшиеся вихры пальцы и нервным движением откидывает пряди со лба. – Как это будет? - Мы не знаем, что видел и чувствовал Эйдан, но на височную пластину дублируются нервные импульсы, которые организм обычно посылает в мозг. Впайка оцифровывает эти воздействия, предоставляя нам в дальнейшем возможность посылать сигнал обратно. Им мы можем натренировать мозг Эйдана, как тренировали его мышцы для поддержания тонуса, чтобы через нервную систему распространить информацию, передать генетическую память. То есть, – осторожно заканчивает Ричард, внимательно наблюдая за притихшим племянником, – загрузить прежнюю личность. Солоноватый привкус во рту Дин ощущает не сразу, лишь после того, как взгляд дяди застывает на прокушенной от волнения губе, и крупные капли крови он, заворожённый насыщенным красным цветом, рассматривает на тыльной стороне руки ещё довольно долго. Ричард вежливо пережидает затянувшееся молчание, но потом, обеспокоившись, лёгким касанием обращает внимание племянника на себя. - Дин. Я понимаю, нужно время, чтобы это хорошенько обдумать… - Нет. Нахмурив брови, мужчина уже готов принять отказ в качестве ответа, когда Дин внезапно продолжает: - Нет, не нужно ничего здесь обдумывать. – Голос выдаёт неуверенность, хотя с чем она связана, Ричард прекрасно понимает. – Даже если шансы очень малы, я всё равно хочу цепляться за каждый. Эйдан не должен был умирать. И если я могу как-то помочь, то стоит попробовать. Он должен жить сейчас, не потом, спустя долгие годы или десятилетия. Он был слишком привязан к прошлому, был несколько старомоден… Поэтому ты должен вернуть Эйдана. Пожалуйста… Кар, плавно несущийся по улицам гигаполиса, Дин мысленно подгоняет мчаться ещё быстрее, пальцами нервно выстукивая на коленке какой-то неизвестный мотив. Всё же отчаявшись добраться до медицинского исследовательского центра в считанные минуты, он смиряется с неизбежным ожиданием и, подавив тяжёлый вздох, закрывает глаза. Мир тотчас погружается во тьму, наполненную лишь отзвуками происходящего в реальности. И внезапно потревоженную коротким перешёптыванием, раздавшимся с заднего сидения. В который раз. - Слушайте, я вас не просил ехать со мной… Не выдержав, Дин косится себе за плечо и вздрагивает: лицо Адама, подавшегося в пространство между передними посадочными местами, стремительно появляется в зоне видимости, а затянутая в перчатку рука ложится на плечо. Прежде тощий и нескладный, друг преобразился за эти три года в элегантного молодого человека, такого же, правда, немного неловкого, но заметно похорошевшего. Грэм внешне ничуть не изменился, разве что набил себе несколько новых татуировок и одеваться стал по моде, которую диктовала жизнь в гигаполисе. - Мы понимаем, но, – Адам, извиняясь, сжимает плечо друга. На щёки его наползает лёгкий румянец, выдающий волнение, – он и наши жизни тоже спас. Большие добрые глаза, заглядывающие в лицо Дина, вдруг отражают тронувшую губы улыбку. Адам резко подаётся вперёд и, по-ребячески ткнувшись лбом куда-то под подбородок, громко сопит: - Боже, я так за тебя счастлив!… Грэм словно шкодливого ребёнка медленно оттаскивает любовника за ворот пальто обратно, усаживая рядом с собой, и обращается к водителю: - Долго ещё? - Сами же видите, – мужчина растопыривает пальцы, не открывая рук от руля, – транспортный поток плотный! – Пару секунд пожевав губами, он бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида, на сенсорную панель с адресом пункта прибытия и, решившись, тихо обращается к Дину, пока два других пассажира принимаются еле слышно перешёптываться друг с другом. – Сегодня счастливый день? Дин удивлённо вскидывает брови, повернув к водителю голову: вопрос становится осмысленным не сразу, и некоторое время уходит на то, чтобы понять суть сказанного. Но когда наваждение спадает, он отворачивается обратно, бросая сквозь приложенные в волнении к губам костяшки пальцев задумчивое «да». Коммуникатор ожил от звонка Ричарда примерно сорок минут назад, и, отделившись от Адама и Грэма под неодобрительные взгляды начальства, Дин выскользнул в общий коридор, принимая входящий. Голос дяди ещё не успел раздаться, а сердце уже беспомощно забултыхалось где-то в горле. - Ричард? - Мы вывели Эйдана из стазиса. Он очнулся. - Боже! – вздёрнув подбородок, Дин зажал переносицу рукой и несколько раз усиленно моргнул, загоняя слёзы обратно. Разрыдаться на работе – ещё чего не хватало. – Давно? - Пару часов назад. - Я скоро буду! - Дин… - Пожалуйста, Ричард, – Адам и Грэм, до этого внимательно наблюдавшие за своим другом через стеклянную дверь, быстро покинули помещение и остановились рядом, – договорись, чтобы меня отпустили! Я должен его увидеть! - Хорошо, – после недолгого молчания ответил дядя, так и не сказав самого главного. – Буду тебя ждать. - Приехали. - Я расплачусь… Потянувшись за бумажником, Грэм обращается к Дину, но обращается уже ему в спину: светловолосый молодой мужчина первым выскакивает из кара и, перепрыгивая через ступеньки, несётся к главному входу. В гигаполисе царит яркая осень, и золотисто-багряные листья с мягким шорохом разлетаются в разные стороны из-под его ног. - Ричард! Ворвавшись внутрь, Дин замечает дядю, переговаривающегося с кем-то возле стойки регистрации посетителей. Тот оборачивается на зов и, пригладив волосы, направляется племяннику навстречу. - Эйдан! Как он?! – сбитое из-за волнения и бега дыхание упорно не желает восстанавливаться. – Я могу его увидеть прямо сейчас?! - Дин… - С ним же всё в порядке? Правда? Глотая воздух ртом, Дин растерянно переводит взгляд то на дядю, то в глубину просторного холла. Губы его подрагивают от неуверенной улыбки, выдающей надежду и нетерпение. Подоспевшие Адам и Грэм, в отличие от своего друга, распознают в голосе Ричарда сомнения, поэтому одинаково сурово сдвигают к переносице брови. - В порядке… За исключением того, что, – мужчина не отводит глаз от племянника, с болью наблюдая за тем, как меняется выражение его лица, – Эйдан помнит себя до возраста примерно пятнадцати лет… Словно гниль или тлетворная болезнь, пожирающая тело, отчаяние и горькое разочарование захлёстывают Дина. Он, конечно, безумно рад, что любимый человек жив, но кто они теперь друг для друга? Посторонние, совершенно незнакомые люди, которых ничего не связывает? По крайней мере, именно так будет думать Эйдан… - Это значит, мне нельзя его видеть? Адам, дёрнувшись у друга за спиной, меняется в лице и делает страшные глаза, в упор глядя на Ричарда. Грэм смотрит спокойно, однако так же неотрывно, будто гипнотизирует. - На самом деле, – дядя осторожно касается руки племянника, приглашая всех следовать за собой, – наоборот. Мы надеемся, что твоё присутствие поможет Эйдану вспомнить прошлое. Оригинальная личность не была отторгнута полностью, это уже большой прорыв. Возможно, всё дело в той судьбе, которая сложилась с ним после возраста пятнадцати лет, и потеря памяти – лишь защитная реакция организма. - Да! – Ухватившись за слова, Дин как вкопанный застывает на месте. В лихорадочном блеске разноцветных глаз есть что-то болезненное. – Когда Эйдану было шестнадцать, у его матери случился выкидыш, и ребёнок был не от отца! А потом…! Задохнувшись от волнения, Дин вновь нервно улыбается, словно уверовав в то, что от внезапно снизошедшего озарения проблема может рассосаться сама собой. Тщетность такой надежды, как никто другой, отчётливо понимает Ричард, впрочем, не отметая оставшегося у них шанса и продолжая мысль: - Потом несчастный случай, аугментация, смерть родителей и его собственная. Вспоминать такое вряд ли захочется… - Но он вспомнит! - Дин, – дверь в заветную комнату почти рядом, и мужчина останавливает племянника, наставляя, – попрошу об одном: не дави на Эйдана. Не умоляй вспомнить прошлое, выкладывая его как на ладони. Это будет насилием и может лишь усугубить ситуацию. Тем более, ваш разговор прослушивается, и в случае чего охрана тебя попросту выкинет. Я уж молчу про то, что руководство может наложить запрет на посещения на определённое время. Мозговая деятельность Эйдана не до конца стабильна. И вашу встречу сегодня я организовал на свой страх и риск, под свою ответственность. Не заставляй меня пожалеть об этом. - Я понимаю, Ричард! – Дин хватает дядю за руку горячими пальцами, от волнения покрывшись красными пятнами. – Мне лишь нужно его увидеть… нужно услышать…! - Господи, – теперь не выдерживает Адам, едва ли не физически ощущая ту боль, которая сжигает друга, – да перестаньте его уже мучить! Обстановка, накалённая до предела, должна была бы лопнуть и просочиться гноем после отчаянного вскрика, но этого не происходит. Каждый понимает: всё только начинается, и болезненная встреча двух людей будет первым шагом в неизвестность. Ричард отдаёт сотрудникам последние распоряжения и подводит племянника к двери: - Просто помни, пока ещё не перешагнул порог – Эйдан видит тебя впервые. Не найдя сил ответить, Дин молча кивает и после секундного колебания вжимает ладонь в металлическую ручку. Сердце, и без того отчаянно колотящееся в груди, срывается на какой-то нечеловеческий темп. Раздающиеся кругом звуки вдруг утопают в стенах, словно те ватные, и остаётся лишь собственное тяжёлое дыхание да стук кровотока в висках. Сделав глубокий вдох, Дин опускает глаза, глядя, как нога переступает порог… Одинокая фигура, застывшая у панорамного окна, оборачивается на шорох отворившейся двери. В течение нескольких секунд она молча рассматривает вошедшего, после чего улыбается. И сердце Дина камнем падает вниз – такой вежливой улыбкой обычно встречают незнакомцев. - Эйд… Улыбка становится ещё шире, но в ней сквозят растерянное смущение и неловкость. Ирландец делает несколько шагов навстречу: за то время, пока в его тело загружали прежнюю личность, он успел ещё возмужать и на пару месяцев стать старше. Теперь Эйдан больше похож на себя из того самого дня, когда они впервые увидели друг друга. - Эйдан. Эйдан Тёрнер, – протянутую руку Дин сжимает дрогнувшими пальцами, неприлично долго для двух посторонних людей задержав её в своей ладони, что, конечно, не остаётся незамеченным. – Мы знакомы? - Дин. О’Горман. Пушистые широкие брови задумчиво сходятся на переносице. Видно, как Эйдан силится вспомнить чужое имя, но сдаётся слишком быстро и с виноватой улыбкой поджимает губы. Ему действительно неловко сейчас перед молодым мужчиной, который буквально прожигает разноцветными глазами в каком-то странном волнении. И собственное имя, брошенное им именно в такой форме, даёт смутное представление о том, что друг с другом они должны были быть хорошо знакомы. - Простите, если не узнаю, – одну ладонь ирландец запускает в карман, а второй трёт шею, пытаясь скрыть смущение. Он чувствует, как расстроен человек, стоящий напротив, и чтобы разобраться в ситуации, поспешно задаёт вопрос. – Или мне будет лучше обращаться на «ты»? Из-за амнезии… - Лучше на «ты»! – Дин порывисто делает шаг вперёд, но, вспомнив предупреждение дяди, останавливается и отыскивает глазами камеру в верхнем углу комнаты. Судя по тому, что в помещение никто не врывается, время у него ещё есть. – Да, мы были знакомы. Не очень долго, правда… - Голуэй? Ты тоже оттуда? – облегчённый выдох получается у Эйдана слишком громким. – Чёрт, я совершенно ничего не помню, и это меня просто убивает! Словно ещё вчера был с семьёй дома, а сегодня очнулся… здесь, – ирландец обводит комнату взглядом. – Моих родных ко мне пока не пускают, даже не у кого спросить, каким образом я очутился в этом… гигаполисе, верно? Что вообще за место такое? Каким-то чудом Дину удаётся держать себя в руках, хотя внутри уже давно всё истерзано в клочья. Улыбчивый вид Эйдана оказывается напускным – на самом деле тот сильно напуган не только потерей памяти, но и кардинальной сменой обстановки. А в ответ нельзя ни пожалеть, ни утешить. Ни, самое главное, рассказать правды – о семье, о жизни. Об отношениях. - Нет, я жил в Дублине. - Дублин? – повторяет ирландец. – Я хотел поступить в дублинский Тринити-колледж. Погоди, тогда получается, что… Резко распахнувшаяся дверь заставляет их прерваться: на пороге стоит Ричард, в чьём взгляде Дин замечает укор. - Боюсь, буду вынужден попросить тебя выйти, – мужчина манит племянника и вежливо улыбается Эйдану, обращаясь уже к последнему. – По плану у нас ещё одно обследование и несколько процедур. Дин, – с лёгким нажимом повторяет дядя, – идём. Дин не слышит, как с ним прощается Эйдан; он как в тумане произносит что-то в ответ и бредёт следом за Ричардом, выходя из помещения. Рядом сразу же оказывается Адам, осторожно трогает за рукав пальто, и только тогда спадает болезненное оцепенение: Дин поднимает взгляд. - Я же просил… – дядя устало трёт переносицу, впрочем, не ругая и не отчитывая племянника. - Да бросьте! – рассерженно шипит Адам, защищая своего друга. – Ведь всё равно же вы расскажете Эйдану о том, что произошло? У него родители, на минуточку, уже давно как мертвы! Или скрывать собираетесь?! - О том, что помнит на данный момент Эйдан, мы ничего утаивать не собираемся. И объясним про мироустройство так же, как объясняли вам. Но позволить навязывать ему воспоминания, правдивость которых он пока что не может подтвердить, я вам не дам, – Ричард говорит тоном, не терпящим возражений, хоть и старается смягчить его. – Особенность потери памяти такова, что Эйдан вспомнит прошлое сам: либо всё, либо частично. В противном случае, согласно нашим законам, он будет считаться новой личностью. Думаю, – мужчина пристально смотрит в глаза племяннику, – эта мысль ясна с точки зрения гуманности. Прости за такие слова, мой мальчик, но ты и сам это понимаешь, верно? - Гуманности?! – Адам, не желающий успокаиваться, не замечает одновременно вытянувшихся лиц Дина и Грэма. – Они же любили друг друга! Разве это не гуманно – помочь вспомнить человека, который многое для тебя значил?! - Адам, не нужно… Грэм пытается остановить любовника, и когда ничего не выходит, Дин, собрав всю волю, вслух произносит страшное: - Адам, если Эйдан помнит себя примерно до пятнадцати лет, то это значит… – голос всё же дрожит, выдавая слёзы, – это значит, что он, возможно, предпочитает женщин… Адам, он не гей… Из-за сдавившего горло спазма дальше не получается выговорить ни слова. Впрочем, и добавить-то больше нечего. В наступившем молчании лица друзей полны скорби, и смотреть им в глаза Дин не находит сил. Равно как и находиться в этом здании. - Ты куда? Ричард успевает попридержать племянника, но тот резко вырывает руку. Потребность в глотке свежего осеннего воздуха пересиливает даже нормы приличия: не попрощавшись ни с кем, Дин стремительным шагом доходит до лифта, спускается на первый этаж и, буквально выбежав из здания, останавливается перед ступеньками вниз. Над головой шуршат деревья, ветер перекатывает разноцветные листья по каменным плитам: внезапно красивая золотистая осень кажется промозглой и блёклой. От надежды, приятно волнующей сознание по пути сюда, не остаётся и следа, а вера в возможное чудо стремительно угасает. Вся жизнь Дина тому подтверждение – чудес не бывает. По ту сторону панорамного окна гигаполис мерцает в ночи яркими неоновыми огнями. На фоне черноты причудливыми геометрическими фигурами свет обрисовывает контуры зданий и в поисках выхода из переплетения стекла и металла вонзается в небо. Поздняя осень скоро плавно перейдёт в новозеландскую зиму, период дождей и ветра, возможно в Окленде даже снова выпадет снег, украшая газоны и верхушки деревьев: всё это Дин уже видел. Прижавшись лбом к запотевшему от дыхания стеклу, он смотрит сквозь изящное нагромождение высоток куда-то вдаль задумчиво и грустно. Разноцветные глаза, как два сухих уголька, тлеют на бледном после вечернего визита друзей лице. - Он спрашивал, – Адам вертит чашку в руках, прожигая взглядом молчаливо сидящего Дина, – про тебя. Сказал, что больше ты к нему не заходишь, причём довольно давно. Это правда? - Да… - Какого хрена?! – Вскочив с места, Адам пересаживается ближе к другу: он не верит в этот вероломный по отношению к Эйдану поступок и отказывается понимать причину. – Что ты творишь?! Неподалёку тихо вздыхает Грэм, и Дин скашивает глаза в его сторону. Мужчина перехватывает направленный на себя взгляд, словно только этого и ждёт: - В одном я точно с Адамом согласен, – он задумчиво покусывает губу, явно подбирая слова не столь эмоциональные. – Фактически, можно сказать, ты Эйдана бросил. - Я не состою с ним в отношениях, чтобы бросать, – сквозь стиснутые зубы фраза выходит тихой и злой, но Грэм не обращает на это внимания. - Ты понимаешь, о чём я. - Слушайте! – Терпение, исчерпав свой лимит, перерождается в отчаяние. – Взгляните на Эйдана! Он молод, красив и вообще не гей! Он не помнит ни Дублина, ни службы киборгом, ни меня, ни наших отношений – а ведь прошло уже столько времени! Я чужой ему человек, посторонний! И хочу… – ладонью смахнув слёзы, Дин озвучивает принятое им решение, – хочу, чтобы так оно и оставалось. Глаза Адама округляются от неприятного изумления, он даже дар речи теряет, молча вытаращившись и приоткрыв рот. Дин вообще находит довольно удивительным тот факт, что прежнее крайне негативное отношение друга к Эйдану изменилось в лучшую сторону, причём изменилось кардинально. И на фоне этого добровольное отдаление от любимого человека воспринимается как худшее из предательств. - Но так нельзя… – Адам, растерявшись от категоричности услышанного, пытается его вразумить. – Дин, ты же несколько месяцев ждал Эйдана, когда… - Ждал, – пылко перебивает Дин, заливаясь румянцем, – потому что он просто исчез, растворился в неизвестности! Потому что никто не тревожил покой его дома, этим самым давая мне надежду! Как я мог принять то, что больше Эйдана не увижу, без каких-либо оснований?! - Но ведь и Ричард не исключает возможности возвращения воспоминаний, – мягко возражает Грэм. – К тому же, Эйдан одинок в этом городе, потерян, как и мы когда-то. Разве плохо быть ему другом? - Другом, из-за которого тот однажды умер? - Боже, Дин, как долго ты ещё будешь терзать себя прошлым? – Адам с горечью глядит на него. – Почему не хочешь использовать этот шанс? - Я уже использовал. - Бросив любые попытки контактировать с Эйданом? - Блять, да! Да! – отчаянно выкрикивает Дин, покидая друзей и приближаясь к панорамному окну, уже оттуда испепеляя их тяжёлым взглядом. – Или вы думаете, что мне легко далось такое решение?! Что для меня отступиться проще, чем продолжать борьбу?! Почему же вы никак не поймёте… – Он стискивает кулаки, закапав горячими слезами на пол под босыми ногами. – Эйдан всегда, всегда любил меня больше, чем я его. А что получил взамен? Очередное предательство и смерть в окружении врагов?! Я лишь хочу… Лишь хочу… – Слова, поначалу лившиеся грохочущим потоком, переходят в тихий робкий шёпот. – Я хочу, чтобы Эйдан зажил нормальной жизнью… Господи, да он же может встретить девушку, полюбить её и завести семью! Эйдан может оставить после себя частичку в этом мире – со мной он будет лишён такой возможности! Грэм, внимательно вслушивающийся в сбивчивую речь, передёргивает плечами из-за проползшего по загривку холодка, ведь Дин, сам того не понимая, выдаёт им с Адамом самое сокровенное – потаённые мечты об их с Эйданом будущем. Судя по лицу любовника, на которое мужчина украдкой бросает взгляд, тот тоже наконец-то осознаёт происходящее. Однако… - Конечно, решать не нам, – Грэм подталкивает Адама рукой и молча кивает в сторону выхода, ощущая желание Дина остаться в одиночестве и как можно скорее. – Но хочу, чтобы и ты кое-что вспомнил, если уже успел забыть: Эйдану было достаточно просто быть рядом с тобой… Где-то далеко, ввинтившись в чёрное ночное небо, расцветает фейерверк. За ним ещё один и ещё. Грохота не слышно, зато прекрасно видно эти яркие блестящие пятна, ниспадающие обратно переливающимися куполами. Где-то там царят веселье и смех, радость и счастье, где-то там люди сгорают от переполняющих их эмоций, а здесь, в тёмной комнате, в полном одиночестве тлеет израненное сердце. Дин не чувствует себя молодым и полным сил, не ощущает старым и уставшим, как будто и вовсе не существует на свете – бесплотный призрак, больше ничего. Не наполненный смыслом жизни, он стоит и отстранённо наблюдает за разноцветными вспышками, лишь изредка касаясь сухих покрасневших глаз кончиками пальцев. Слёз не осталось, только бесконечная тоска. Последний гигантский всполох искрится посреди черноты и угасает, погружая тёмное небо в привычную звёздную дрёму. Светит полная луна, и внезапно странным кажется то, что за ней по ночам тоже наблюдают в Дублине: от подобной мысли Дин болезненно морщится, отводя от окна взгляд. Ему неприятно осознавать, что внутри колец блокады люди продолжают жить среди жестоких иллюзий, не имеющих ничего общего с реальностью. С этим особенно мучительно мириться, так как именно в городе-призраке начались их с Эйданом непростые отношения, переродившиеся в разрушительное сильное чувство. Оно расцвело там, где с самого начала всё было пропитано обманом, обнажило не только ложь друг перед другом, но и предательство целого мира, однако кроме горя и лишений смогло подарить мгновения, которые сейчас Дин бережно хранит в памяти. Ведь это всё, что у него осталось… Воспоминания о днях, проведённых вместе с Эйданом, не способны вдохнуть жизнь в морально искалеченное тело. Они лишь поддерживают его, удовлетворяя болезненную потребность мыслями возвращаться к ним снова и снова, воскрешать образы, цвета и даже запах, мерзкий запах сигаретного дыма, перебивающий кофейную горчинку на языке. От Эйдана, выращенного в стазисе, пахнет иначе или, если точнее, почти никак. Чистота медицинского центра и изменившиеся привычки ирландца упорно навязывают сравнение, когда тот был ещё киборгом, стерильным с головы до пят, чужим и незнакомым – сейчас Эйдан вновь кажется именно таким, пугая поразительным сходством с человеком, которого Дин неожиданно полюбил. Та же внешность, голос и акцент жителя Изумрудного острова, но они не способны обмануть сердце: Эйдан другой. Прежнего Эйдана, кого Дин знал лично, больше нет.