Рисуя свободу

- Ну, и что ты на меня так пялишься? Движение, изобразившее на лице киборга крайнюю степень удивления, почти неуловимо: чуть-чуть дёргаются уголки губ, нахмуренные широкие брови едва ли становятся ближе к переносице, но вот в глазах, раскосо-хищных, резко расширяются чёрными безднами пульсирующие зрачки. Кили не понимает парня: всего мгновение назад он мог валяться на мостовой, забрызгав её мозгами и кровью, а сейчас, словно и не ёжился испуганно под лучом-прицелом, скалит зубы и огрызается. Его непокорность, граничащая с дерзостью, волей-неволей приковывает к себе внимание, и почему-то хочется верить, что это не просто защитный рефлекс – а нечто большее. - Какого чёрта ты следил за… нами?! Киборг спотыкается в конце фразы, вовремя прикусив язык, однако взгляд парня, расслышавшего запинку, вдребезги разбивает надежду на скрытность: разноцветные глаза превращаются в две узкие щёлочки, из которых сочится презрение. И это окончательно сбивает Кили с толку – он чувствует ненависть, которая гложет застывшего напротив молодого человека, и недоумевает, почему тот, вопреки здравому смыслу, преследует его. Быть может, месть? Вполне логично иметь желание отомстить за нанесённое ему оскорбление. Но разве не глупо пытаться напасть на целый патруль киборгов ради одного меня? Значит, что-то другое движет этим парнем... Так что же? Блондин молча стоит рядом, будто – да так оно и есть на самом деле – стеснённый присутствием Кили подле себя. На хмуром лице, закаменевшем от напряжения, живым огнём полыхают одни лишь глаза. Синий и голубой – они выжигают внутри киборга собственный узор воли, наперекор истинным желаниям своего хозяина заставляя проникаться к нему всё большим и большим интересом. Тем самым, который киборг предпочёл бы игнорировать, коли мог. - Тавро едва не застрелил тебя! Пластина, обеспокоенная душевным равновесием носителя, принимается опасливо полыхать у виска, колючими разрядами впиваясь в нервную систему. Но вряд ли Дин понимает, как тяжело сейчас приходится молодому киборгу: странное волнение, охватившее человекоподобную машину и его самого, раззадоривает кипящую в сердце ненависть. - Хочешь сказать, что спас меня уже дважды? – с издёвкой спрашивает он, отдёрнувшись чуть назад. – И я опять не осознаю благородства твоих порывов? А ведь… спас же. И да – Фили не осознаёт. Не понимает. Совершенно не понимает, что творится в голове у этого киборга. Дин впервые видит столь необычное сочетание механики и человеческой плоти перед своими глазами и впервые чувствует, как гнев в груди что-то глушит, превращая в тупую ноющую боль. Он хочет ненавидеть. Он готов, но… Разве можно ненавидеть умеренно, не в полную силу вопреки искреннему желанию? Вот же ж блядство! Фыркнув презрительно, Фили исподлобья бросает короткий взгляд на лицо киборга и вдруг всматривается в него внимательнее, с опаской. Красный огонёк, как и в прошлую их встречу, истерично мигает на тусклом посеребрённом металле, а тёмные глаза распахнуты внезапно так широко, что смутный страх тонкой иглой пронзает всё тело. Кили распознаёт его в пространстве, хотя машина и не способна на такое. Словно дикий зверь распознаёт опасливое удивление, потянув его раздувшимися от злости ноздрями. Неожиданный гнев, причиной которого – неподдающийся логике колючий парень, захлёстывает всего, вместе со стремлением пластины как можно быстрее подавить взбунтовавшиеся чувства. Сильная обида на чужое нежелание понять или принять переплетается с механической волей, и Кили впервые поддаётся ей, впрочем, всё равно по-своему: не нападая – отступив. Круто развернувшись, он одним резким движением срывается в тень, совершенно бесшумно устремившись вниз по улице. Кажется, обескуражен не только застывший от удивления посреди мостовой парень, но и пластина: злость, испытываемую к объекту, она поощряет куда больше, нежели возбуждённый интерес, и потому ворчливо, а всё же затихает, тихонько пощипывая импульсами нервы где-то в виске. - Эй?! В ответ на возмущённый оклик прохожие задумчиво оглядываются по сторонам и несколько испуганно отодвигаются от нырнувшего рядом с ними в ночную темень парня. Кили тоже слышит этот дрогнувший в воздухе, словно удар бичом, звенящий от напряжения голос, после чего – быстрый шорох подошв сапог и нервное дыхание у себя за спиной. - Вначале спасаешь, а потом съёбываешь, словно тебя и не было, да? Слова пропитаны ядом, и каждое, словно смертоносный кинжал, засаживается с языка куда-то под лопатки. Ирония, выплюнутая молодым человеком – острое крошево битого стекла, по которому киборг не имеет права не пройти босыми ступнями. Но может попросить сжалиться… - Хватит. Кили особо не надеется на понимание: гнев угас внезапно и потух, как язычок пламени, так и не разгоревшийся костром, в душе вновь по-прежнему пусто и хаотично, но парень за спиной больше не произносит ни слова, молча топая следом. Впрочем, хватает его ненадолго. - Ну, и куда ты прёшься? Дин чуть-чуть убыстряет шаг, чтобы видеть, как свет фонарей ложится на щёку киборга, выхватывая на лице конец широкой лохматой брови и обозначая стрелы ресниц. А ещё он видит, как тот скашивает глаза, размыкая очерченные игрой светотени губы. - Тебе какая разница? - Абсолютно никакой. Фили безразлично пожимает плечами, но продолжает упорно следовать за киборгом. Чтобы унять волнение безумной затеи, цепляется взглядом за красный мерцающий огонёк на его виске, отсчитывая короткие всполохи, однако быстро путается и сбивается. - Что с тобой не так? Искусственные мышцы безукоризненно чётко разворачивают тело, подчиняясь даже не само́й мысли, а внутреннему инстинкту. Боль, прошившую черепную коробку, Кили разрядом пропускает сквозь себя, во все глаза уставившись на подозрительно застывшего парня – он, будто вросший в асфальт в пятне света под фонарным столбом, отвечает таким же удивлённым взглядом напополам с опасливым недоверием. - Чего ты хочешь от меня? – сдавленно шепчет киборг, едва заметно покачиваясь в такт всё нарастающей пульсации в висках. – Какого чёрта ты ещё тащишься за мной? – Кили пытается дать вволю злости, но она испаряется на полпути, приумножая этим лишь чувство собственной беспомощности. Дин разгневан и сбит с толку ничуть не меньше: он бессилен сейчас перед киборгом точно так же, как и тот перед ним. Нелепость их диалога режет слух, а выражение вины и боли в тёмных глазах напротив смазывает предельно ясные чёрно-белые мысли в серую кашу. - Ты изнасиловал меня, – губы движутся будто нехотя, язык и вовсе ворочается с трудом. – Потом отыскал в Дублине, чтобы объяснить своё сраное благородство. И сейчас всё повторяется вновь. Как минимум, я хочу понять, что это за херня творится! Кили мгновение обдумывает его слова, одновременно борясь с противной настойчивостью пластины подавить все до единого человеческие порывы. Разозлиться, чтобы унять её, не получается никак, а вновь валиться под ноги парню совсем не хочется. Кое-как киборг всё же справляется на этот раз, и за крупной судорогой, прокатившейся по телу, Дин наблюдает с настороженностью. - Я же объяснил тебе тогда всё, что мог… Отдышавшись, Кили растерянно поднимает на него взгляд: как раз вовремя, чтобы успеть заметить рванувшееся вперёд тело и блеск разноцветных глаз. Инстинкты срабатывают безупречно в слаженной работе с искусственными мышцами – парень намертво застревает в его руках, скривившись от боли, когда бионические пальцы сжимаются на предплечье. - Ты трахнул меня, сволочь! – Дин шипит ему прямо в лицо, короткими резкими рывками пытаясь придвинуться ближе хоть на толику или достать сжатыми кулаками до лица. – Как бабу! Впервые! И срать я хотел на невнятные извинения! Фили отчаянно хрипит, царапая скрюченными пальцами воздух, и киборг, удерживая его, вновь удивляется противоречиям, раздирающим парня. Кили так и подмывает сказать, что восторга он не испытывал, вторгаясь в не особо чистое, кем-то избитое тело – к тому же, вторгаясь против собственной воли. Был ли блондин шлюхой, девственником, манерно-разодетым клиентом или – теперь этот вариант кажется ближе всех остальных – одним из какой-нибудь банды ущербных тогда не имело значения: его хотел изнасиловать чудовищный Криос, а он мог лишь сгладить последствия. Даже не спасти. Но разве этого мало? - Ты сам толком не знаешь, чего хочешь услышать от меня! Киборг отталкивает парня, резко разжав пальцы и с силой ткнув того ладонями в грудь: он путается в череде бессвязных вопросов, обвинений и сразу же – требований объясниться. Что хочет услышать человек, который отвергает любой факт в защиту его, Кили, поступка? Тяжёлое касание ладоней внезапно отзывается в груди тянущей болью. Дин, отлетев к стене и приложившись спиной, чувствует, как перехватывает дыхание и во рту появляется уже знакомый солоноватый металлический привкус. Второй раз за пару часов. Из горла рвётся саднящий кашель, скребущийся где-то внутри, и Дин не противится – во всю силу лёгких выхаркивает этот сгусток, внезапно окативший внутренности обжигающим жаром. Он ещё успевает заметить, как вытягивается лицо киборга, как тот, словно существуя в заторможенной реальности, провожает взглядом россыпь багровых капель, выплеснувшихся в пятно фонарного света на асфальте, прежде чем глаза заволакивает пеленой чёрных точек. Зрение подводит его – остаётся только слух. Мгновение Кили не двигается с места, наблюдая за оседающим на землю парнем. Взгляд соскальзывает с его побледневшего лица на крошечные тёмные капли крови, которыми сбрызнут асфальт, и снова возвращается к сползающему по стене телу. Всего мгновение безмолвствует пластина, после чего изголодавшимся зверем вгрызается в киборга, буквально швыряя его к ногам блондина: Кили падает рядом, борясь с болью и паникой. - Эй! Ты… живой?! Дин дёргается от неожиданности, расслышав отрывистые вибрирующие слова возле самого уха. Полотно чёрных точек нехотя расползается в уголки глаз, и лицо киборга, напряжённое и перекошенное, выплывает из слезящегося тумана. - Отвали! – хрипит он, пытаясь сбросить с плеча руку, но бионическая ладонь будто припаяна к нему намертво, пока вторая, живая и тёплая, без спроса забирается под лёгкую куртку. – Я сказал – отвали! Кили резко поднимается на ноги и на секунду приваливается к стене, поддерживая за талию – чёрная пелена вновь застилает глаза, заставляя Дина обессилено зажмуриться и привалиться к киборгу. Он слышит его рваное дыхание, чувствует, как тот перебирает пальцами под курткой, обхватывая удобней. И вдруг ощущает совершенно отчётливо, что киборг – в свою очередь – осторожно переносит часть собственного веса на него, нащупывая опору. Смеяться больно, но Дин захлёбывается коротким лающим смехом, больше не пытаясь оттолкнуть Кили, а наоборот – вцепившись в него. - Ладно я ущербный, но с тобой всё же что не так? – выдавливает он, мотая головой в тщетной попытке разогнать пелену перед глазами. Киборг улыбается неуверенно и горько, понимая, что сложившаяся ситуация взаимной беспомощности нисколько их не сближает. Но, по крайней мере, парень вроде как успокаивается, повиснув на плече. И только возле самого кара, который Кили ловит посреди улицы, он видит причину – блондин окончательно теряет сознание и отключается, рухнув на заднее сидение. Из машины киборг выносит его уже на руках, опьянев от боли и мучительного возбуждения, вызванного близостью красивого чужого тела, которое сказывается разве что кипящим под кожей жаром и горящим на скулах румянцем. В частном секторе района Ратгар, облюбованном киборгами, этой ночью относительно спокойно. Поэтому, пользуясь отсутствием случайных прохожих, Кили как можно быстрее – отчаянно желая избавиться от утомительных лишних вопросов в будущем – взбирается со своей ношей на крыльцо и просачивается внутрь, захлопнув дверь ногой. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, киборг едва не спотыкается, когда пластина, вконец обескураженная подобной наглостью, весьма чувствительным уколом напоминает о себе. Голова парня, покоящаяся на сгибе руки, опасно свешивается над пролётом, и Кили дёргается в сторону, преодолевая последние ступеньки одним махом. Бережно уложив блондина на кровать, киборг только тогда переводит дыхание и, тяжело опустившись рядом, принимается несмело рассматривать его. На приоткрытых губах, как и на вороте куртки, в полумраке можно распознать пятнышки крови: заметив их, Кили вздрагивает и, быстро покинув комнату, возвращается обратно со стаканом воды и блистером. Выдавив из него таблетку, он аккуратно вкладывает её в рот спящего и, приподняв голову за затылок, подносит к губам стакан. Кадык на шее парня дёргается, когда тот в забытьи рефлекторно сглатывает влагу – Кили осторожно убирает ладонь, нехотя выпутывая дрожащие от волнения пальцы из светлых вихров. Разговоры о назревающей эпидемии ходят уже давно среди наших медиков. Но любому киборгу не страшна ни одна болезнь. И, тем более, никто из них не собирается предупреждать об опасности людей. Смерть – мрачный санитар городских трущоб – выкосит слабых, сократит численность любопытных. А выжившим, дерзнувшим в попытке вырваться за пределы своих городов, будет куда сложнее это сделать… Всё предопределено. Всё чудовищно закономерно не только внешними силами, но и самой природой… Тяжело вздохнув, Кили опускает печальный взгляд к лицу спящего парня и без раздумий, не обращая внимания на уже ставшую привычной этой ночью постоянную боль, прячет блистер в кармашек светлой куртки. Он не медик, он совершенно не разбирается в таблетках, да и почти не нуждается в них, но эти дал ему Оин на тот случай, если понадобится остановить кровь – в конце концов, искусному или подлому сопернику легко проткнуть его человеческую плоть и повредить органы. Возможно, они пригодятся парню и спасут ему жизнь, когда будет совсем худо. Мысль о смерти заставляет киборга подняться с края кровати и отпрянуть назад. Кили знает, что не имеет права ни к кому привязываться и уж тем более испытывать влечение – настоящее влечение, зародыш любви, пока что выраженной лишь в интересе и симпатии к незнакомцу. Но и приказать себе отринуть чувства он не может – не позволит человечность, естественность душевных порывов, заложенная природой чистой и невинной, не тронутой тленом и трупной окоченелостью механических деталей в теле. Острая тоска, засевшая в груди, щерится своими сколотыми краями, о которые при каждом вздохе киборг ранит плоть. Она – как внезапно выросший где-то внутри горный хребет, изломанными линиями напарывается на внутренние органы и разворачивает даже кости, отвоёвывая себе пространство, заполняя собой пустоту. Кили пятится из комнаты и, притворив дверь, прикладывается к ней пылающим лбом. Больно ужасно, что из-за пластины, что из-за рвущегося на части сердца – в свои двадцать лет киборг привык жить в чудовищном диссонансе с собственным телом и душой, терпя правдивые насмешки от товарищей. Да, он всё ещё может любить, любить парней – и это делает жизнь невыносимой, сущим адом. А спастись – значит испытать жуткую боль, наораться во всю силу лёгких, прежде чем тебе вколют наркоз, отрежут кусок человеческой плоти, пришедшей в негодность и ставящей под угрозу жизнь целого организма, и заменят механической деталью. Спастись – значит соскоблить с себя кожу, мясо, выломать кости, оплетённые мышцами и паутиной крови… Только с ними уйдут человеческие страдания – им больше негде будет прятаться, ведь ничего живого в теле почти не останется. Лишь самое необходимое для того, чтобы функционировать дальше и думать куда изощрённее, чем это может машина, подчиняющаяся нехитрой в своей основе логике. Спасение не многим было даровано сразу же и целиком. Но, что ещё хуже, он успел попасть в про́клятую линейку киборгов, вынужденных страдать больше остальных: её признали неэффективной, однако за один раз переделывать несчастных в беспристрастные машины никто не собирался. А намеренно причинять собственному телу смертельный вред, чтобы как можно скорее избавиться от страданий, могли единицы – Кили себя к их числу не относил. Ему, восемнадцатилетнему, это казалось слишком страшным и мучительно-болезненным шагом. За два года он смирился, как-то свыкся. Но теперь… Плед в небольшой гостиной на первом этаже уютным коконом укрывает тело. Молодой киборг сворачивает под ним и закрывает глаза: Кили догадывается, что утром, скорее всего, уже не увидит в своём доме парня – тот очнётся на рассвете и бесшумно выскользнет на улицу. Вероятно, попытается расквитаться за унижение, не сможет и задержится лишь ненадолго, чтобы ещё раз с удивлением взглянуть на странного киборга, но сразу после – молча покинуть его обиталище. А Кили будет вслушиваться в звук отдаляющихся шагов и гадать, увидятся ли они снова – ведь он тоже привык просыпаться в серой дымке раннего утра. - Раз другие киборги назвали его ущербным, значит, с ним явно что-то не так, верно? Ори, долив Двалину в кружку ароматного чая – ещё из припасов своей матери – пожимает плечами и ставит чайничек на место. Задумчиво крутящего в пальцах блистер Фили он одаривает внимательным взглядом, тоном требуя, чтобы тот посмотрел на него: - Куда больше этого урода и внеплановой ночёвки меня сейчас интересует то, что ты кашлял кровью, Дин, – Ори хмурится. – Я же просил не скрывать от меня ничего хотя бы потому, чтобы я знал, чем тебе помочь. - Единственным, чем ты можешь помочь – молчанием, – тихо отвечает Фили. – Ты и сам прекрасно это понимаешь. Глянцевый блистер, взметнувшийся в воздух, Двалин ловко перехватывает левой рукой. - Вам они, в крайнем случае, нужнее будут. Адам, сидящий рядом с как всегда невозмутимым любовником, гневно дёргается вперёд и склоняется над столешницей, шлёпнув по ней ладонью. Его тонкое лицо, подрагивающее от напряжения и злости в минуты ссор, обычно кажется Дину забавным. Но только не сейчас. - Естественно я никому тебя не выдам, идиот! Но у нас, видимо, эпидемия на носу, а харкаем кровью не мы с Грэмом! - Я харкать кровью могу хоть всю жизнь – ущербным не привыкать ходить с целым букетом болезней. Но хуже всего придётся именно вам, тем, кто здоров. Поэтому не выёживайся и смирись, что обратно этот сраный блистер я не приму. - Из-за того, что именно он дал его тебе? Ори выразительно ведёт бровью, понимая всю подлость своей игры – он голыми руками ворошит осиное гнездо в чужой душе. В душе лучшего друга. И знает, что ответ не заставит себя ждать. Так и есть: Фили привычно взрывается. - А не думал ли ты, что я мог вообще не рассказывать ничего этого, нет?! И раз так, не думал ли, почему всё равно делюсь с тобой тем, о чём рассказывать больно и стыдно?! – Дин закусывает губы и, прищурившись, пару раз глубоко вздыхает, стараясь успокоиться. – Адам, пожалуйста, перестань… Если со мной что-то случится, я хочу, чтобы Грэм о тебе позаботился. - Само собой, – подаёт голос Двалин, до этого молча наблюдавший за перепалкой двух друзей. – Вот только почему ты не даёшь ему делать того же? - Потому что нечего тратить силы на меня. Я либо сдохну в этой эпидемии, либо моя затея с киборгом меня же и убьёт. - Если оставишь блистер себе – повысишь шанс на выживание, – недовольно бормочет Ори, чувствуя, как от простых и бесхитростных слов друга под ресницами становится горячо и мокро. – И потом, не ты ли говорил, что киборг странный и какой-то дефективный? – он передразнивает сказанное ранее Дином уже со слезами на глазах. - Пусть будет у вас, – мягко повторяет Фили, поднявшись из-за стола и взъерошив волосы друга. – Адам, не упрямься. У тебя есть Грэм, а обо мне никто больше и не вспомнит, случись что… Не провожайте. Хочу побыть один. - И куда ты? – взволнованно окрикивает его Ори, заспешив вслед по коридору. - Ну, уж точно не вешаться от безысходности, – со смешком улыбается Дин. – Пожалуйста, будь теперь осторожен, Адам… И ты тоже, – обращается он к Двалину, вышедшему в коридор. – Эпидемия или нет, но, похоже, что-то назревает. И это что-то явно нехорошее. Спустившись по лестнице и выйдя на вечернюю улицу трущоб, залитых медным отсветом закатившегося почти за самый горизонт солнца, Фили, направляясь домой, осматривается по сторонам внимательнее, нежели прежде. Действительно, становится больше людей, в чьих глазах тоска или же безразличная пустота приобретают болезненную глубину. В воздухе отчётливо витает ощущение медленно нарастающей угрозы, однажды готовой разразиться со всей своей ужасающей разрушительной силой. Прохожие, как сам Фили, цепляются друг за друга быстрыми короткими взглядами, и, уловив это, Дин понимает, что колесо смерти уже тронулось с места, поскрипывая где-то вдалеке. Но пройдёт время, и к скрипу его, отчётливому, протяжному, раздающемуся возле самого уха, присоединятся стоны больных. Живые могильники вновь наполнятся страдающими от болезней телами ущербных – стариков, мужчин, женщин и детей. Эпидемия не пощадит никого, ни больных, ни здоровых. Выстоят немногие, если не сказать, что единицы. И всё это – уже скоро, совсем скоро. Месяц-два, максимум – три. Ждать осталось недолго… А знал ли он об этом? Догадывался, когда спрятал в кармашек куртки блистер с таблетками? Дин задумчиво опускает под ноги взгляд, замедлив шаг и спрятав в карманах сжатые в кулак ладони. Комната в пелене рассветной серости поначалу почудилась ему родной, знакомой, и лишь моргнув спросонья пару раз, Фили понял, что жестоко ошибся. Она ничуть не походила на его спальню, хотя тоже была обставлена в духе лёгкого аскетизма, без излишеств и домашних вычурностей – лишь всё самое необходимое. Вероятно, в этой комнате даже никто и не жил: слишком уж пустой и холодной она показалась Дину. Первые несколько секунд он ничего не мог понять, выпрямившись посреди широкой кровати и заскользив взглядом по незнакомому ему помещению. Воспоминания вернулись лишь спустя пару мгновений, заставив подобраться и насторожиться. Но никого больше в комнате не было – никого, кроме Дина. К двери Фили подкрался бесшумно. Она оказалась не запертой, и сквозь небольшую щель можно было разглядеть лестницу, ведущую вниз. Первая ступенька тихо скрипнула под весом тела, но остальные нисколько не жаловались: остановившись посреди холла, Дин осмотрелся по сторонам. И заметил его. Киборг спал в гостиной на диване, обжитой, нужно сказать, больше всего в двухэтажном небольшом доме. Клетчатый плед почти целиком стелился по полу, едва-едва прикрывая бёдра и согнутые ноги. Утренняя прохлада, заставляющая жаться Фили, киборгу ничуть не мешала: он так и не снял своего чёрного защитного комбинезона, лишь слегка расстегнув его у горла. Спал ли он? Или притворялся, что спит? Дин издалека пытался разглядеть лицо, но черты угадывались смутно в рассветной серости. По крайней мере, грудь киборга вздымалась медленно и мерно, только пластина, по своему обыкновению, вспыхивала хаотично красным огоньком. Не решаясь двинуться с места, Фили продолжал пытливо всматриваться в очертания гибкой фигуры, свернувшейся в привычной, видимо, ей позе: одна рука закинута за голову, вторая – кончиками пальцев едва ли не касается пола. Изящное тело киборга, которое Дин всегда видел перед собой, было изломано часами сна, но даже в этой забавной неправильности сквозило что-то удивительно грациозное и смертоносное. Желание отомстить спящему за нанесённую обиду всколыхнулось в груди как-то запоздало, и всё же Фили осмотрелся кругом, ища то, чем можно нанести киборгу увечье… Именно в этот самый миг он вдруг словно по-новому взглянул на интерьер гостиной: на мягкий ковёр возле дивана, на стеллажи с музыкальными дисками в углу, музыкальный центр и круглый аквариум, заполненный разноцветными камушками-фальшивками, на ловец снов, покачивающийся под люстрой, и бамбуковый побег в тонкой стеклянной колбе. Всё это дышало болезненным домашним уютом, отчаянной попыткой воссоздать тепло в этом доме, – пусть всего лишь в одной гостиной – и Дин, стиснув зубы, отвёл от киборга глаза. Мелкими осторожными шажками он миновал холл, на пробу тихонько толкнувшись во входную дверь – она оказалась не заперта, что, честно говоря, не особо удивило Фили. Район Ратгар – пристанище живых машин – был ему смутно, но знаком, и, спустившись с крыльца в прохладу раннего утра, парень обернулся невольно, будто на прощание окинув взглядом дом целиком. Было ли это своего рода приглашением однажды вернуться сюда? О чём только думал киборг, так легко распахнув перед ним дверь своей необжитой обители с единственной в ней комнатой, хранящей старомодный уют и тепло? Фили собственная роль давалась с трудом, он и правда не знал, как одновременно унимать в груди гнев и делать шаги навстречу тому, кого ненавидел, но эта странная страдающая машина будто опережала его мысли, предоставляя всё новые и новые пути для соприкосновений. Киборг, высокий, не дающий повода усомниться в скрываемой внутри силе и опасности, был молод – это Дин лишний раз подчеркнул сегодняшней ночью. Развитое сформировавшееся тело, кажущееся взрослым, таковым на самом деле не являлось: угловатость и простота, свойственные подросткам, иногда просачивались сквозь оточенные резкие движения. Редко и не столь явственно, но всё же. А ещё он мог чувствовать и сострадать – это пугало сильнее всего. Ведь куда проще ненавидеть бездушную машину, куклу с человеческим лицом. И совсем другое дело – узнать, что внутри этой куклы теплится жизнь, заключённая в уродливую сковывающую её неживую оболочку. Образ молодого киборга был окутан тайной, мистерия сосуществования человеческой плоти и металла не давала Фили покоя: вопреки здравому смыслу и замыслу всей его затеи вдруг захотелось разгадать и эту загадку… Хотя, быть может, нет ничего странного в желании знать своего врага в лицо? Где-то в самом начале улицы, обняв друг друга и размахивая снятыми с ног туфлями, брели три шлюхи, распевая пошлые песенки. Идущий им навстречу патруль, направляющийся, скорее всего, в город, остановился, и до Дина донеслась парочка сальных шуточек, в ответ на которые проститутки громко рассмеялись. Здесь текла своя размеренная жизнь, по внешнему облику мало чем отличающаяся от центра Дублина, смежившего веки очередным хмельным утром, и единственное, что не давало покоя – воспоминание о погружённой в лёгкий мрак гостиной, заполненной вещами, которым не было место за дверью дома их хозяина. Обо всём об этом размышляет Дин, с каждым шагом приближаясь всё ближе и ближе к дому. Обо всём об этом он думал и тогда, отдаляясь всё дальше и дальше от района пробуждающихся машин, не подозревая, что молодой киборг тоже привык просыпаться рано и мог подолгу лежать без сна в серой дымке утра.