Дрянь

Таблетки вошли в постоянный обиход. Я принимаю, я покупаю, они заканчиваются. Я покупаю, я принимаю, они заканчиваются. И ничего не помогает. Сложно осознанно становиться зависимой. Все зависимости, от которых я страдала ранее, были просто откликом на негативные события жизни. Сейчас же — это потребность. Они не помогают мне выздороветь, я продолжаю бредить, продолжаю вредить себе, но то недолгое время, когда я под полным их воздействием, дает мне небывалое ощущение осознанности. Я становлюсь целостным человеком. Как это приятно быть вами, читатель. Хотя… эти записи, которые я сейчас веду, то, что пишу, чтобы успокоиться и упорядочить мысли, прочтет ли хоть кто-то в будущем? Может, это прочтешь ты, Жерар? Не знаю. Врач их только просматривает, ничего не говорит. Но я сама стала замечать по ходу текста, как мое состояние становится все хуже и хуже, пока я иду до того момента, когда случилась последняя фаза сдвига ума. Странно писать о себе в будущем, пытаясь думать, как я настоящая, пишущая о себе в прошлом. Врачу не понравится эта запись, точно не понравится, но я не могу ее стереть. Мы договорились, что все, что я могу исправлять, — это опечатки. Изменять текст нельзя. Как вылился, так пусть и будет. Все же это не книга, а лечебное средство. Знаю, что в продаже появляются электронные приборы для писательства. Мне нужен будет один такой, нужно лишь немного подождать, пусть цена упадет. — Люси, ты все строчишь? — мой родной вернулся с магазина. — Купил? Он достает из сумки упаковку с кучей пряностей. Ох, как же я тебя люблю. Как я люблю тебя, дорогое мое сладкое. — А поцеловать? Я ведь такой подвиг совершил. — Эх ты, герой. Вот раньше из огня меня вытаскивал, врагам по мордам давал, небо ради меня рассекал, а теперь я тебя за какой-то поход в магазин целовать должна. Ишь чего захотел! Весело хохочу, а потом все же подхожу к любимому и чмокаю его в щечку. — И все? — разочарован он. — Какой подвиг, такая и награда. Снизываю плечами, краду у него сладости и сажусь обратно писать. Уже сорок страниц. Я столько всего смогла вспомнить. В таких красочных деталях. Пожалуй, не стоило бросать писательство. Будь Леви жива, она бы, узнав о моем сегодняшнем занятии, просто заставила бы меня начать снова писать полноценные романы. Ведь что-то в моем письме таки есть. Наверное… Жерар уходит на кухню. Видать, чтобы разобрать оставшиеся покупки. А я беру пирожное и с усладой его пожираю. С тех пор, как заменила алкоголь на сладкое, немного поднабрала килограмм, но мне-то оно полезно, а то кожа да кости, бедному Жерарчику даже ухватиться особо не за что, кроме сисек и попы. А я полюбила его радовать. Так-так. На чем я остановилась? Ах да, точно, я с бомжатиной развлекалась как раз. Ну что, нырнем дальше. И строчу, строчу, не отвлекаясь ни на что, кроме сладостей. Мне больше особо-то не на что отвлекаться. С Жераром мы после того, что было, решили ограничить наши сексуальные контакты. Уж слишком они чреваты последствиями. Если в любое другое время приступы выхода из себя бывают не слишком и часто, то как только секс — так сразу все. Никогда бы не подумала, что пару простых строчек могут спасти меня от членовредительства. А ведь это действительно помогает. В каком-то роде… Я отвлекаюсь, я ныряю в воспоминания. А с них не то, что в неосознанное состояние сложно выйти, я не могу порой даже вернуться к реальному миру, вернее говоря, не хочу. И в то же время сильнее и сильнее хватаюсь за ту жизнь, что есть у меня сейчас, которая мне досталась. Я счастливица. Не каждому человеку так везет. Или же волшебнику. Психиатр немного надо мной поколдовал. Если честно, не совсем понимаю, что он делает во время наших встреч. Но он специально посоветовал мне вспомнить самый сложный эпизод из жизни и записать его. И я чувствую, когда пишу его, когда вспоминаю, что сейчас-то мне хорошо, сейчас — это лучше, чем тогда. И становится легко. Я парю. Рука порой не слушается меня. Я начинаю коряво писать, но не останавливаюсь ни на миг. Я хочу изобразить все. Все это. Я хочу.

***

Гы-гы-гы. Мир такой приятный, такой глупенький, тупенький, розовенький. Хочу стать малышкой. Я люблю розовенькое. Хочу платьице, красивое-красивое. С рюшечками, стразиками. Чтобы побольше блеска и пудры. Гы-гы. Как весело. О, а за окошком так красиво. Ма, можно я выйду погулять? Что-что говоришь? Мамуль, тебя не слышно. Спустись с небес, пожалуйста. Ты… хнык. Т-ты… ты мне так нужна здесь. Мама, мне плохо. Пожалуйста, я… я прошу… я умоляю тебя. Мама. Мне плохо. Я ведь не так много прошу. Счастья. Просто счастья. Чуть-чуть. Ну чтобы без глюков, понимаешь? Мамуль, ну куда же ты? Куда..? Я слышу его снова. Да-да, моя кроха идет. Я так тебе завидую. Милая моя, драгоценная. Хочу оказаться на твоем месте. Хочу быть здоровой, независимой, хочу иметь все время чертовой Вселенной. Мне нужно… быть тобой. — А-а... м… — так классно еще не уметь говорить. Еле-еле перебирать коротенькими ножками и хлопать ресницами, с огромным удивлением осматривая мир. Это так прелестно, правда, Бланш? Отдай мне свое тело, а? Мамуля совсем чуть-чуть побудет тобой, а потом все как-нибудь мы вернем обратно. Я… я просто уже не могу. У меня совсем едет крыша. Мне больно. Психиатры, прочие врачи из магклиник. Я устала проходить процедуры, устала делать тесты и соглашаться на сомнительные волшебные операции по корректировке сознания и подсознания. Кажется, они меня сломали. Да, точно. Так оно и есть. Правда, Бланш? Они меня калечат. Они не хотят, чтобы мамуля вылечилась. А мамуле нехорошо. Мамуля страдает. Видишь? Нет, прошу, не смейся. Что, ах… нет, я не смеюсь, это мне больно. Ну серьезно, Бланш, хватить ржать над мамой. Я смотрю вверх и вижу небо. А ты его видишь, дочурка? Вот твои бабушка и дедушка. Глянь, видишь? А вот подруги мамы. Вот Леви. Такая же маленькая и хрупкая, как и ты. Представь, как вы бы играли. Ой, похоже она уже с тобой играет. В прятки. Понимаешь, в пряточки. О, смотри-смотри, этот бы с тобой особо не сидел, он гей. Хотя… тебе еще рано такое знать. Мне всегда казалось, что дети ему не нравятся. Греюшка слишком холодная бука. А это — очень смелый человек и очень-очень трус. Да, именно, очень смелый трус. Дяденька Стинг. Вместе с ним, вся его братия. Почти вся гильдия. Одни новички в строю остались. Срам, и все на этом. Им больше не восстановиться. Пал коллега наш «Саблезуб». Елочка. Нет, не новогодняя, Бланш, а тетя Ела. Хотя нет, когда научишься говорить, никогда ее тетей не называй. Слишком гордое звание для такой надутой индюшечки. Лучше глянь в сторонку. Вон туда, где наша любимая тетя Кана охмуряет какого-то странного дяденьку. Вот ее ты можешь так называть. Или даже мамой. Да, она почти что вторая мама для тебя. С ней я и то спала чаще, чем с твоим папой. Тш, нет, не слушай меня, доча. А теперь слушай. Вон там, на фоне, почти все мои старые знакомые, моя родная гильдия. Я слышала, что в Магнолии восстанавливается «Хвост феи». Последний мастер, он слишком далеко, чтобы ты смогла его увидеть, он, в общем-то, не назначил следующего мастера. Сынок его помер, а мне было некогда управлять и волшебников в одну дружную кучу собирать. Пришлось отказаться от своей мечты быть мастером ради блага королевства. Довелось мне уже познакомиться с этой дамочкой, которая на место Макарова стала. Очень приятная девица. Сильная, стройная… махонькая. Очень сильно на первого мастера похожа. Но с Мавис я-то смогу тебя познакомить более близко. Она наведывалась ко мне, помогала с Нирваной. Только какая-то польза от нее никакая, лучше бы помогла раньше, чтобы не допустить такого упадка. Только тш, я этого не говорила. Русалочки тоже почти все полегли. Нет, Бланш, у них нет хвостов. Просто все привыкли их так называть. Выжили только самые быстрые. Единственная из хорошо знакомых мне волшебниц, которая смогла остаться в живых, это Кагура. Они вместе с Альзаком как раз решили, что хотят переехать из Магнолии и больше не скрывать свои отношения. С дочкой своей вроде бы тоже переговорили, но это… больше не имело значения. Ах. Как же вовремя они выехали. Можешь посмотреть на Биску и ее доченьку вот там. Жаль. Очень жаль. Арану пришлось убить. А что поделаешь, если она полностью попала под воздействие Нирваны. Милая, жизнь не так проста, приходится порою делать выбор, который тебе совсем не по душе. Я так… я устала, милая. Остальные гильдии тоже почти все выкошены. Из простых людей вырвалось на волю или засело в домах только процентов десять от силы. Скудное дело. Очень-очень скудное. Почему я тебе все это мысленно рассказываю? Я не знаю, малыш, я не знаю. Ты так мило смотришь на меня, ничегошеньки не понимаешь. Какое же ты хрупкое существо. Эти твои ручки, костяшки. Я хочу быть маленькой. Такой же, как и ты. Или я просто хочу это забыть? Все. Вообще все. — Люси, к тебе гости. Это первый раз я отвлекаюсь от мысленного разговора с Бланш. Мне показалось, что она уже несколько часов смотрит на меня, «слушает» меня. — Привет, Люси, — Фрид пришел. Старина. Так редко приходится теперь видеться с бывшими согильдийцами. Хотя и из гильдии мы не выходили. Мы все еще «Хвост феи». Только старый состав, работающий почти весь за пределами Магнолии. В гильдии мы и того не бываем. Сами себе ищем проблемы. Задания. Пришел не только он. Да ладно, Дождия объявилась! Вовремя. Ух ты, вообще вовремя! Хотя нет, вру со своими эмоциями, я слышала о ней раньше и о ее деятельности за границами нашего королевства. Такая красивая. Не то, что я. И ни капли траура на лице. Только по одному ее виду могу рассудить, что Локсар стала уверенной в себе сучкой. Она превосходна. Чарли прилетела. Вот так дело. Знать бы, где она шлялась до этого. Вот на ней хорошенько отпечаталось то, что она все пропустила. Она точно винит себя за то, что не уберегла Венди. Так ей и надо. Тьху. Дрой и Джет. Эти мужики наконец-то сообща взяли себя в норму. А то, как это обычно было, один был худым, а второй допихивал в себя последнюю булку. Во время происшествий они оба были стройными и статными. Это их и спасло. Вернее, их спасло умение быстро делать ноги с места событий. Хоть команда «Теневой Механизм» на то время уже не действовала, за Леви они заметно горевали. Эх. А были бы все еще в одной команде, раскусили бы чертовку МакГарден, узнали бы, что она под воздействием. Наверное… И все. Больше никто из гильдии не выбрался живым. Но и этого много. Нам крупно повезло, что все начало распространяться именно от нашей гильдии. Это и дало хотя бы сопровождающим и тем, что были подальше от событий, удрать вместе с народом. Глупенько улыбаюсь. Замечаю, что сижу на полу, на коленях. Держу крепко-крепко свою дочь. И-и-и-и-и-и-и… Пам. Пам. Пам. A little glass of blood please. Я — кровососущее существо. Мне нужно кусать. Разрывать. Убивать. Разрывать. Еще убивать. Крови никогда не будет достаточно. Больше. Еще. Еще. Еще стаканчик, пожалуйста. Давайте, зубки, добудьте мамочке немного кровушки. Мою же ж мать, на кой зуб ты меня уродила? Я покажу, что нужно было со мной сделать. Я сделаю это. Я сделаю! — Нет! — много ног. Очень-очень-очень… просто дохрена ног вокруг. Чего они копошатся? Я нормальная. Со мной все хорошо. Эй, ублюдки, хватить меня за руки дергать. М-м-м… а что это? Этот сладкий нектар на губах. Мр-р-р, какая сладость. Еще, еще, прошу, налейте мне еще. Жерарчик, чего у тебя ручки-то дрожат, милый? Стой, почему ты уносишь мою малышку? Оставь ее. У нее… такой сладкий… нектар. Алый. Мягкий на вкус. Я хочу еще немного. Я… Когда сознание становится трезвым, оказывается, что уже поздно. Я сделала… что я сделала?! — Отпустите меня! — они не слушают. Держат меня. Тоже мне, гости. — Вызов: смерч духовности. Это не смертельно. У них просто некоторое время не будет хватать воздуха. Ну и перед глазами немножко картинка поплывет. Сейчас не это важно. — Нет… Же… Жер… пожалуйста, скажи, что все хорошо. Я не… — Она жива, — я не узнаю его голос. Нет больше теплых успокаивающих нот. Он холоден, словно ледяной маг. Он что-то делает. Я не могу уже осознавать трезво, что именно. И мне удается увидеть, что я натворила: откусила малышке кожу в нескольких местах. Это должны были быть очень быстрые укусы, чтобы меня не успели еще оттащить от нее. Врач уже на пороге. Не один. Целая бригада. Их так много. Одни забирают Бланш. Она… надеюсь, с ней все будет в порядке. Если дочь умрет, я… Другие забирают меня. Они уводят меня куда-то. — Что?.. — Прости, Люси. Так нужно было сделать раньше. Я думал, что удастся вылечить тебя от этого дома, но… больше нельзя. Нельзя… — …притворяться, что ничего не происходит, — вновь заканчиваю за него. Когда-то я уже это говорила.

***

Унылые стены палаты, на которой посчитана мною каждая трещинка. Милая кроватка. Иногда она представляется мне детской колыбелью. Я закрываю глаза и уплываю в фантазиях куда-то на облака, где мы с Бланш качаемся то туда, то сюда. Мы летим. Мы парим. Мы растворяемся в бесконечности. Вбираем в ноздри тучи. Это лучше любого наркотика. Во всяком случае, так мне кажется в моих мечтаниях. Или же в бреду. Да, врач называет это бредом. Я знаю, что они читали мои записи. Все они. Они читали и обсуждали. Они поняли. Я надеюсь, что они действительно поняли, как оно мне было и через что я прошла. Мне нужна сила возвращать время назад. Но я уже слышала о таком. Я не верну его. Я не смогу. Я умру. Это так безумно. Эта больница такая дикая. И я даже не могу обосновать ее дикость. Я думаю ни о чем и обо всем одновременно. Они не оставили мне ничего, кроме мыслей. Они оставили так мало. А я им отдала весь мир. Или я его и угробила? Если бы я так не обходилась с Мирой, она бы не сошла с ума. Мы обе были бы целы. Но я бы не изводила ее, не изводи она меня. А она не делала бы это, если бы у меня до этого все хорошо сложилось. С Нацу, с духами, с Эльзой. Вообще со всем, что произошло. Какая длинная цепочка. А заканчивается она в магклинике для тяжелобольных. Приступы все еще есть. Они учащаются. Меня почти все время стали держать на привязи, чтобы я не могла вредить себе. А я врежу. Я так сильно себя искалечила за последний месяц. Дело порой даже не в приступах. В осознанном состоянии я наношу себе вред за то, что сделала с Бланш, за то, что подвела Жерара. Он считал, что я сильная, что я подавлю приступы, что я вылечусь, но я слабачка. Я не на привязи только тогда, когда кто-то ко мне наведывается или когда мне дают лекарства. Когда я их принимаю, еще где-то час могу находиться стопроцентно в трезвом состоянии. Жаль, их нельзя принимать постоянно. Меня лечат, но все тщетно. За мной ведется постоянное наблюдение. Как и за другими пациентами. Хочу в туалет — жму на специальную кнопочку. Приходят, ведут в соседнюю комнату-кабинку и снова связывают. Они не знают, смогут ли меня вылечить. Они не до конца понимают, что со мной, а я и не хочу ничего понимать. Я лишь хочу, чтобы почаще приходил Жерар, рассказывал, что там с моей малышкой. Она там бегает, учится говорить, растет. Раны, которые я ей нанесла, останутся еще надолго на ней, но она будет жить. Бланш будет жить. Те раны ей не помешают. И это согревает мне душу. Но я ощущаю, что с каждым днем все становится только хуже и хуже. Я и без того думала раньше, что не проживу дальше тридцати пяти, что закончу я одна. Но я получила семью. Ему придется растить ее одному. Слышу звук. Открывается дверь. Врач. — Ваш муж сегодня придет. Как и обычно, в три. Женщина раскладывает лекарства. Что-то мне вкалывает. Чем-то меня поит. Отвязывает. Я не понимаю ничегошеньки. От всего этого кружится голова. Но я молчу. Пусть идет. Я знаю, что умру. Это очевидно. Я умру. Я не убью себя. Я просто умру. Ну же, иди. Ушла. Я могу походить. Тело часто затекает. Это входит в привычку. Перед глазами плывет. Волосы падают на лицо. Вообще перестаю что-либо видеть. Я уже не могу так жить. Прошу, я хочу вырваться. Я не могу в неволе. Мне тут плохо. Милый, где ты? Приди скорее. Зарываюсь в волосы руками, захожусь в тот же миг кашлем. Мне слишком, слишком плохо. Словно по велению сатаны, в палату входят врачи. Нет, прошу, оставьте меня, я не могу больше тут быть. Я не могу. Мне сложно. Слишком сложно осознавать себя таким ничтожеством. Не надо меня лечить. Я ведь больше никогда не буду прежней. Остановитесь. Но я снова говорю мысленно, а не вслух. Я не могу это произнести. Я просто болею. Давай, Люси, нужно вылечиться, хоть ты и не хочешь. Хотелки такие тупые.

***

Проходит пять лет.

— Бланш уже в гильдии, — говорит мне Жерар. Он теперь много со мной говорит. — Представляешь, она нашла себе команду. С Нано и Керром вместе на задание пойдет. Говорила, что сразу после миссии к нам приедет. Слегка улыбаюсь. Было сложно, я не хотела жить. Совсем не хотела, но это… чудо. Жерар — мое личное чудо. Если бы не его поддержка, я бы покончила с собой. Я бы не выдержала. Но он приходил все чаще и чаще. Умудрялся не только дочь растить, но и со мной проводить кучу времени. Говорить постоянно, как он меня любит и ценит, как не допустит моей смерти, пускай даже ему придется пожертвовать ради этого собой. А я слушала и понимала, что не заслуживаю такого, как он. Он должен был быть с Эльзой. Не со мной. Моей участью должен был стать Нацу, который меня даже никогда не любил. Который меня тупо жалел. И из-за этого, собственно, и пробыл со мной некоторое время. Я просто счастливица. Но эти годы не прошли бесследно. Мне сорок пять. Я немая. Но он продолжает со мной общаться. Точно так же, как и раньше. Мне приходится постоянно ходить с колдофоном, чтобы на нем набирать ответ. Но я уже привыкла. Я ко всему могу привыкнуть. Уже могу. Приступов теперь почти нет. Я стала еще больше похожа на скелет. Лицо осунулось. Сама серая. Волосы остригла невесть откуда добытым мной осколком в палате. Хорошо, что хоть остригла, а не сбрила под корень. Хотя совсем не понимаю, как осколком можно состричь их. Я почти ничего не помню. С годами они отросли. Мне их подровняли. Чуть подкрасили в мой же цвет и укрепили, чтобы выглядели посвежее. Мне пытались во время возвращения домой создать полноценную реабилитацию. Они пытались вернуть мне любовь к себе. И я за это им благодарна. Пришлось продать дом моей семьи и переехать в более дешевый. Огромный особняк и прислугу сложно содержать, а не домик на пару небольших комнатушек нам нынче под силу. Я пишу. Но нет, не романы. Мелкие рассказы. На большее меня пока не стает. Но это ничего. Ребята из гильдии меня тоже поддерживали все это время. Так странно. У такой бляди, как я, оказывается, столько друзей. Но, думаю, они помогали не мне блядской, а мне старой, той милой, доброй Люси, которой я была в свои семнадцать. Когда я была наиболее хороша и наивна. Они помнят. И я… я не заслуживаю и этого. Во мне так много всего поломалось. Все шестерни вылетели. Остались только вот те. Самые старые, ржавые, которых хватает на поддержание жизни внутри и на любовь. К дочери, которая меня, не глядя ни на что, обожает, и к мужу. Он садится рядом. Очень близко. Я слышу его тихое сердцебиение. Я вижу его взгляд. Преданней Фернандеса не видела никого на этом свете. Берет меня за руку. Наклоняется. Целует меня в губы. — Я люблю тебя, Люси. Свободной рукой набираю на колдофоне: «И я тебя». Немая. Хромаю, когда хожу, из-за чего большинство времени провожу в кровати. Почти что бесполезная. В меня столько денег вбухивают, столько сил. И я им все равно нужна. Я прошу его выйти ненадолго из комнаты. Он улыбается и уходит. Беру со стола свой магоутбук. Тот самый, на котором строчила в последние годы перед инцидентом с дочерью воспоминания. И я добавляю к ним еще одну маленькую запись, которая является в неком роде выводом обо всем произошедшем со мной: Есть много вещей, которые могут поразить до глубины внутренностей, но удивительней всего в нашей жизни везение, ведь оно дает возможность быть счастливой даже дряни. Такой дряни, как я.