Team Morgenstern

Он улыбается. Так широко, словно кто-то продел крюки в уголки его невыразительного рта и теперь тянет за них в стороны. Это лживая, отдающая сладковатой гнильцой и не касающаяся водянистых блекло-голубых глаз вымученная улыбка. Она полна страха. Видит бог, он уже устал бояться. ― ...Николас Джеймс Олдервуд, Кларисса. Собственной персоной. Мужчина, названный этим именем, нервно ёрзает на мягком диване с вылинявшей зеленой обивкой. Продавленные пружины скрипят, и вмиг замерший Олдервуд заставляет себя успокоиться, сцепляя пальцы в замок. Он чувствует себя сидящим на пороховой бочке и методично чиркающим отказывающимися гореть спичками. Только благодаря запасу невиданной доселе удачи пока ещё нет искры. Тень в углу тускло освещенной гостиной шевельнулась — единственное движение за бесконечно долгие двадцать минут, полные статического напряжения. Если честно, комната полностью утопает в нём. В напряжении. Как и во влизывающимся в кожу колючим языком холоде, словно сам Люцифер выбрался из своего ледяного царства и пришел сюда, в небольшой коттедж на самой окраине Догвуд Драйв, что находится в Чешире, штат Коннектикут. Сравнение не так уж далеко от истины, поскольку Николас ни секунды не сомневается, что в кресле с высокой спинкой, стоящем напротив дивана, сидит сам дьявол. Джонатан Кристофер Моргенштерн. Сын Валентина. ― Для меня честь видеть Вас, сэр, ― блеет Олдервуд, сверля взглядом гладкую поверхность журнального столика. ― Я очень рад, сэр. Радость переполняет настолько, что хочется выйти в окно или повеситься. Николас приоткрывает рот и судорожно вбирает в себя немного воздуха, который неумолимо кто-то крадет. Кислород отдает горчинкой на кончике языка от слишком высокой концентрации неприязни в комнате. В ответ Джонатан только хмыкает. Недобрая реакция. ― И всё-таки ты отказываешься смотреть на меня, Николас. ― Он делает паузу и угрожающе постукивает пальцами по подлокотнику кожаного кресла, показывая, что ожидает правильного толкования перлокуции. Прохладный голос исполнен болотистого презрения и породистой гордости, от которой всегда становится не по себе. ― И что-то ты неважно выглядишь. Олдервуд покорно поднимает глаза. Приглушенный свет купленного на барахолке много лет назад торшера нисколько не смягчает резкие черты лица сына Валентина, похожего на отца как две капли воды. Тот же дорогой платиновый оттенок волос, те же обсидианово-черные стылые глаза, от всепроникающего взгляда которых беспрестанно хочется спрятаться, та же бледная, кажущаяся мраморной кожа. И только насмешливо приподнятый левый уголок четко очерченных губ рушит воскресший в сознании образ старшего Моргенштерна. Упокой Разиэль его скверную душу. Николас сухо сглатывает, силясь не стиснуть кулаки, когда Джонатан переводит взгляд на стену, выкрашенную в насыщенный коричневый цвет. Смесь облегчения и нелепой благодарности за краткий миг передышки, предоставленной юным лидером Круга, изучающим сейчас гостиную со скучающим видом, усмиряет бешеный ритм сердцебиения, и плечи Олдервуда опускаются. Страх по-прежнему колет шилом в грудь, но уже не мешает проснуться столь естественной для нефилима наблюдательности и тяге к бесконечному анализу окружающей среды, позволяющей охотнику замечать то, что не могут увидеть другие. Николас опускает глаза, пользуясь моментом, пока Джонатан отвлекся, и с несмелым любопытством косится на стоящую по правую сторону от кресла рыжеволосую девушку в форме Сумеречного охотника. Её лицо, столь напоминающее красавицу Джослин, задумчиво-серьёзно, тонкие руки с изящными кистями сцеплены перед собой. Она выглядит такой хрупкой, невинной и теплой, что трудно поверить, что в её жилах течет кровь рода разрушителей, сильнейших воинов и революционеров. Если бы не её глаза. Зеленые, как у матери. Яркие, насыщенные цветом и жаром жизни. Смотрящие всегда в упор, открыто, с вызовом. Без страха и кротости. Ох, Кларисса. Всё-таки в ней есть закалка и сталь Моргенштернов. Истинным сюрпризом для Николаса стало, впрочем, не внезапное появление сына Валентина, которого старый нефилим ожидал с присущей ему трусостью. А её. И, если уж говорить честно, поведение Клариссы вызвало когнитивный диссонанс. Олдервуд, из разговоров узнавший о том разладе, что царит в отношениях детей Валентина, был уверен, что двое импульсивных гордецов, которыми являются Моргенштерны, борются друг с другом за власть, а посему говорить о каком-либо мире между ними было столь же неразумно, как не явиться на зов Джонатана в Седьмое место силы. Однако все эти двадцать минут, что они находятся в его доме, нефилим не может выискать весомых доказательств идущим в народе сплетням, кроме неодобрительного взгляда, то и дело бросаемого Клариссой в сторону брата. Лишь изредка можно заметить, как она поджимает губы, словно порываясь что-то сказать, но в остальное время дочь Джослин не вмешивается, позволяя Джонатану говорить за двоих. И всё-таки Олдервуд ей благодарен. Если бы не её несколько разряжающая обстановку энергетика, он бы уже умер от удушья и подавляющей волю тяжести взгляда сына Валентина. ― Неплохо устроился, Николас. ― От звучания собственного имени болезненно сжимается желудок и по спине бежит холодок. Каждое слово, срывающееся с языка Джонатана, похоже на капающую кислоту, разъедающую плоть. ― Мне нравится, как изменился стиль — стало меньше сентиментальности без расставленных на полках фотографий. Но что остальные? Олдервуд оторопело уставляется на него. ― Остальные, сэр? ― Остальные, Николас, ― спокойно произносит Моргенштерн, и лед в его голосе пробирает до самого мозга костей. ― Такие же предатели, как ты. Так вот за чем ты пришел. Только усилием воли Олдервуд не отводит взгляд, в котором юноша, несомненно, уже прочел испарившееся раболепие и затопившее тусклые радужки отчаяние. Пропахшее ужасом тело начинает трясти, а к горлу подступает ядовитая желчь. Он не выживет. Этот день для него последний. Это ясно как божий день. Род Утренних звезд не прощает предательств. Теперь только вопрос времени, когда Джонатан решит казнить неугодного. Вполне вероятно, что он захочет вдоволь помучить перед тем, как привести приговор в исполнение. Захочет насладиться сполна агонией глупца, посмевшего пойти против. Лично. Олдервуд никогда не был особенно религиозен. Но прямо сейчас молча молится, прося создателя о быстрой смерти. Джонатан улыбается. Это холодная, пропитанная жестокостью улыбка победителя, у которого развязаны руки. Это улыбка человека, не сомневающегося в том, что его поняли и поняли верно. Это улыбка сатаны. ― Так как, Николас? Как поживает старина Эпплгрин? Пенрайт? Этот заносчивый лицемер Блэкшейд? По-прежнему ли гниёт в тюрьме бедолага Вулфред, который, позволь напомнить, оказался там из-за тебя? Лёгкой стала жизнь после смерти моего батюшки, верно? Каждый вопрос, что задается медленно, с намеренной чеканкой каждого слова, воспринимается как удар отравленным клинком в самое сердце. Паутина боли разрастается по всей левой стороне тела и парализует мышцы лица. Олдервуд старается не скулить. ― Вулфреда выпустили, сэр, ― почти неслышно шепчет он дрожащими губами. Сейчас совершенно неважно, что сын Валентина годится во внуки самому Николасу, поскольку желание спасти свою шкуру или хотя бы урвать немного милосердия перекрывает дискомфорт от такого жалкого поведения. ― Пару-тройку дней назад. Он сейчас в Индианаполисе. У сестры. ― Прекрасно. Джонатан грациозно поднимается, опираясь сухими ладонями о мягкие подлокотники кресла, и Николас подавляет желание отодвинуться. Он не может сейчас отвести взгляд, зажмуриться или заговорить, чтобы уничтожить липкое молчание, забивающее нос и рот. Он может только ждать, наблюдать за реакцией и пытаться не обращать внимания на жесткий воротник рубашки, впивающийся в шею пеньковым галстуком. Выработавшаяся за годы службы Валентину привычка подмечать мельчайшие детали и запасаться информацией, как провиантом перед голодом, верно играет ему на руку. Возможно, сегодня даже спасет жизнь. Возможно. Высокая фигура Джонатана вальяжно шествует по комнате, пока не замирает у окна, выходящего на освещенную фонарями улицу. Прищуренный расчетливый взгляд, выхватывающий интересующий его фрагмент открывшейся панорамы Догвуд Драйв, становится любопытным, и руки резким движением отодвигают ажурные занавески. Губы растягиваются в довольной улыбке. ― Это твоя «Хонда», Николас? Олдервуд выглядит сбитым с толку, ввинчиваясь удивленным взглядом в идеально прямую спину Моргенштерна, но всё же осторожно отвечает: ― Моя, сэр. Джонатан кивает своим мыслям и поворачивается лицом к нефилимам, скрещивая на груди руки. Черные глаза светятся лукавым огоньком, когда он обращается к сестре полным дьявольского обаяния голосом. ― Поездка до Индианаполиса будет гораздо комфортнее, чем я предполагал, моя дорогая. Кларисса переступает с ноги на ногу и немного нервно дергает головой, отбрасывая назад непослушный рыжий локон. Кусает нижнюю губу и непонимающе хмурится, глядя на брата с подозрением и некоторым порицанием. Видимо, происходящее ей чертовски не нравится. ― В каком смысле? Ты собираешься украсть машину Николаса? Самому Олдервуду абсолютно безразлично, что будут делать с его машиной, домом, вещами, поскольку за эти недолгие пять минут уже свыкся с мыслью о своём наказании. Но это нисколько не мешает ему проникнуться симпатией к невысокой девчонке, не боящейся высказывать своё мнение. Дочь Джослин. Такая же созидающая. С губ Джонатана срывается короткий смешок. ― Почему сразу украсть? Ведь Николас сам отдаст мне ключи. ― Черные глаза примораживаются к бледному лицу Олдервуда. ― Правда же, Николас? Отдашь? Тон, которым это было произнесено, не подразумевал никаких возражений со стороны охотника. Более того, он означал прямой приказ, ослушаться которого себе дороже. Угрозы уже так привычны. Николас сдержанно кивает и видит, как Джонатан указывает на него рукой, словно подтверждая свои слова Клариссе. Девушка сердито вздыхает, сдаваясь. ― Расскажи нам о пропавших нефилимах, ― сухо требует Моргенштерн, подходя к стеллажу с книгами у окна. Проводит тонкими пальцами по корешкам, пробегает взглядом, читая названия. ― Может быть, ты даже знаешь фамилии? Это шанс. ― Эпплгрин и Пенрайт, сэр. ― Олдервуд часто-часто моргает и рефлекторно вжимает голову в плечи, заметив, как Джонатан замер. Молчание ободряет его продолжать. ― Остальные Вам не знакомы. Двое из Бангкока, один ирландец и ещё один из Сингапура. Конклав пытается разобраться, что произошло, но нефилимы просто... ― Джонатан оборачивается, вскинув левую бровь, и голос Николаса надламывается. ― Просто — что? ― Исчезли. Снова повисает тишина. Олдервуд не может заставить себя говорить, пока длится дуэль взглядов Джонатана и Клариссы. Эти двое словно бы обмениваются мыслями и ведут безмолвную беседу, прервать которую старый охотник никак не решается. Наконец, Кларисса оживает первой. ― А их родные знают что-либо о том, куда могли направиться пропавшие? ― обращается она к Олдервуду. ― Возможно, они вели себя странно или... ― Они кому-то переходили дорогу в последнее время? ― перебивает её Джонатан. ― Эпплгрин всегда отличался вздорным характером. Кастор Пенрайт слишком мягкий, но они парабатаи. Естественно, он разделит неприятности друга. Николас задумывается. Пытается ухватиться хоть за одну здравую мысль, способную продлить ему жизнь и смягчить гнев сына Валентина, и лихорадочно бросается за роем разлетающихся образов. Очень трудно соображать, ощущая на себе давящий взгляд Моргенштерна, от которого в сознании на полную мощность включается тревожная кнопка. Паника звенит набатом, оглушая. Вспомнить нужное так сложно. Клэри украдкой поглядывает на сосредоточенно-хмурого брата, застывшего в нескольких шагах от неё, и упорно игнорирует ворочающееся в груди беспокойство, смешавшееся с недобрым предчувствием. Воздух вокруг накаляется, трещит, как рвущаяся ткань. Что-то будет. Что-то, что ей совсем-совсем не по душе. И этот мертвенно-бледный мужчина с испариной на высоком лбу, явно лучше понимающий подтекст в словах Джонатана, лишь сильнее убеждает Клэри в необходимости вмешаться. Или сбежать. Сбежать из этого дома с продавленным сайдингом на фасаде хочется даже больше. Потому что пальцы начинают леденеть. Брат нетерпеливо выдыхает. Перед выходом из дома он ясно дал понять, что не потерпит никакого встревания со стороны Клэри, и всё же каждая неблагозвучная септима, исполненная острой нервозности, впивается в кожу мурашками, побуждая к действию. Слова сами формируются, выстраиваются в стройные предложения, готовясь слететь с губ в любую секунду. Нужно отвлечь Джонатана. Нужно перетянуть его внимание на себя. Срочно. ― Почему мы не можем переправиться в Филадельфию через портал? ― Выразительный взгляд Джонатана мгновенно обращается к заговорившей Клэри и приказывает заткнуться. Олдервуд вздрагивает от неожиданности. ― Или с помощью твоего... ― Потому что, ― рычит братец. Видимо, он не хочет, чтобы сестра разболтала о кольце. ― И я жду ответа, Николас. Если не знаешь, так и скажи. Нечего нас задерживать. Коротко, отрывисто, зло. Кажется, у кого-то сдают нервы. Терпение льется через край чаши, затапливает комнату. ― В отличие от моего ныне покойного отца, я никогда не считал тебя полезным, Николас. ― Джонатан не смотрит на нефилима, когда шипит это. Только медленно делает шаг вперед, ближе к перепуганному старику. Олдервуд вжимается в спинку дивана и морщит лоб, водянистые глаза лихорадочно подергиваются. ― Либо ты скажешь мне всё, что знаешь. ― Джонатан подступает ближе, и Николаса уже откровенно трясет. ― Либо я прикончу тебя. Это будет медленно. И больно. Ты знаешь, на что я способен. Клэри хочет закричать: «Уйди от него!» Хочет оттолкнуть, заорать прямо в ухо: «Не смей!» Хочет успокоить бедного мужчину, которого вот-вот хватит удар, и устроить выволочку старшему брату, окончательно съехавшему с катушек, сказав: «Да что с тобой такое, чертов псих?» И не может. В окаменевшем теле взорвалось потрясение такой силы, что невозможно даже просто вдохнуть. Словно яд кураре попал в кровь и расползается теперь по сети артерий и вен. Клэри способна лишь хлопать недлинными прямыми ресницами, пытаясь избавиться от каталепсии, и отчаянно искать нужные, правильные слова. И стараться дышать. А воздуха нет. Кислород весь выгорел в сдерживаемой ярости... Джонатана? Себастьяна? Кто ты сейчас, парень, испытывающий удовольствие от запугивания, затравливания жертвы, сдавшейся уже тогда, когда она увидела тебя в своём доме? Кто ты, парень, чья правая рука тянется к корду из демонического металла, а взгляд режет острее любого лезвия? Кто ты, парень, предвкушающий смерть недруга? Кто ты сейчас? ― Сэр, пожалуйста... ― Николас хнычет, даже не замечая, что своим видом только раздразнивает демона в Моргенштерне, и пытается держаться подальше, отворачивая лицо. ― Я всё скажу, только, пожалуйста... Не... Пожалуйста... ― Тебе не нравится, что я так близко, Николас? ― В негромком голосе Джонатана нечто, отдаленно напоминающее сочувствие. Это жестокая эмоция, пахнущая холодом и мокрой землёй. Клэри искренне старается не зажимать уши и не вопить. Ей страшно. Нескрываемо страшно от этого бесчеловечного исступления в брате, от его показного ледяного спокойствия, тотального контроля над каждой молекулой в комнате, над каждым мгновением, каждым присутствующим. Ей страшно, потому что она не может ни на что повлиять, ничего изменить. Ей страшно, потому что она ошиблась. Снова. Сильно. В Моргенштерне. Позволила себя одурачить. Почти поверила в то, что ему есть до кого-то дело. Хотела помочь, хотела показать другую сторону жизни. Хотела за него бороться. А бороться не за что. Как она говорила? Он замерзнет без неё? Поздно. Уже замерз. Уже не отогреть, не спасти, не вытянуть к свету. Его душа не просто искалечена или разбита. Её нет. По дряблым щекам Николаса скатываются первые слёзы. Он согласно кивает и шумно дышит, крепко зажмурившись. Раздавлен. Полностью. Это унижение почти осязаемо. ― Ты ещё можешь помочь себе, ― почти ласково советует Джонатан. ― Расскажешь всю правду, и я не казню тебя как предателя. Олдервуд тотчас распахивает глаза, глядя на Моргенштерна, как человек, нашедший наконец то, за что можно уцепиться, чтобы спастись. ― Не казните? Джонатан поднимает левую руку и серьёзно произносит: ― Клянусь именем Лилит. Клэри ему не верит. Она морщит нос, словно чуя запах лжи, и скрещивает на груди руки в защитном жесте. Обороняться от влияния Джонатана — всё, что она может. Обороняться и ждать. Николас, судя по всему, другого мнения. Его покрасневшие глаза полны слепой надежды и горят, как два вечных огня. Губы трогает робкая улыбка. Зато голос звучит уверенно. ― До меня дошли слухи, что в ночь исчезновения нефилимов все они должны были явиться в одно скрытое от любопытных идиотов местечко. Куда именно, никто не знает, но важно другое. Эпплгрин был под прицелом Конклава, однако его вину в одном щекотливом дельце, которое даже преступлением-то не назовешь, не могли доказать. Он похвалялся мне своей удачливостью. Ирландец подрался в пабе с примитивными, парочку даже убил, чем и заслужил праведный гнев нашего дражайшего правительства. Не знаю, как обстоит дело с парнями из Бангкока, но сингапурец тоже кое в чем был замешан. ― Николас выглядит очень довольным собой. ― Смекаешь, сын Валентина? Джонатан фыркает и смотрит в пол, обдумывая что-то, известное только ему. Клэри озадаченно жуёт губу, мысленно пытаясь соединить полученные кусочки пазла. ― Но зачем Конклаву похищать нефилимов? ― сдаётся она. ― Проблемы с законом — это, конечно, неплохая зацепка, но я не вижу смысла. Брат раздраженно приглаживает волосы и цокает языком. ― Кое-кто. ― Джонатан стреляет сочащимся ненавистью взглядом в Олдервуда. ― Мог сообщить Конклаву о Чаше раньше, чем это сделала ты, дорогая сестренка. В обмен на снисхождение, например. А наделенная властью клептоманская крыса захотела присвоить себе мою Чашу. Последние слова он просто цедит сквозь плотно сжатые зубы, ни на секунду не сводя глаз с переставшего улыбаться нефилима. В голубых радужках застыло что-то, что бывает у пойманных наиболее вертких рыбешек в пруду. Не только страх, но и дикое желание жить. Сорваться с крючка, вернуться в привычную фауну. Николас сделает, что угодно, чтобы сохранить своё существование, каким бы серым оно ни было. Это так естественно, так правильно, что Джонатану хочется улыбнуться. Вот, как они себя ведут. Все эти проклятые лицемеры, что разыгрывают перед тобой представление, ломают комедию, а сами ищут что-нибудь потяжелее, чтобы огреть тебя и быстренько свалить. Все эти вероломные ублюдки, что продадут кого и что угодно, лишь бы спасти свою шкуру. Джонатан столько сталкивался с ними в своей жизни, что давно потерял им счет. Он почти не сомневается в вине Олдервуда. Прямой или косвенной — не важно. Старый прощелыга причастен, и это главное. ― И всё-таки многое ещё не ясно, ― качает головой Кларисса. ― Зачем кому-то из нефилимов Чаша, создающая армию Тьмы? И пропавшие без вести. Для чего? ― Власть, ― отвечает Николас и тут же косится на Джонатана. Тот молчит, позволяя старику договорить. ― Конклав раздирается внутренними противоречиями и вспыхивающими то там, то сям междоусобицами. Не все согласны с нежитью в Совете, девочка. Слишком радикальные перемены, слишком резкие для такого консервативного социума, как нефилимы. Джонатан уже думает о том, как именно поступит с Олдервудом, но всё же решает добавить к уже сказанному несколько слов. ― Это вопрос силы. ― Сестрёнка переводит на него заинтересованный взгляд. ― Столпы общества детей Разиэля заметно пошатнулись благодаря стараниям Валентина. Но раскол, если копнуть глубже, произошел уже давно, и прогнившая система, ставшая кормушкой для нахлебников, вроде всеми нами нелюбимого Консула, была одной из причин. Несогласных с нынешним режимом много, моя дорогая. И недовольство это только растет с каждой несправедливостью. Наш с тобой отец несколько отвлек нефилимов, но если бы он был умнее, если бы он подождал и действовал не в лоб, сейчас бы уже шла весьма и весьма кровопролитная война. Нужно было только подтолкнуть к ней. А теперь добавился лишний повод: нежить в Совете. Кларисса хмурится, переваривая полученную информацию. Она вспоминает слова Джейса о правоте Валентина в отношении Конклава, вспоминает Саймона, которого Элдертри морил голодом, вспоминает Инквизитора Имоджен, ослепленную жаждой мести и не брезгующую нечестными методами, вспоминает всю ту подлость, грязь, политические интриги, с которыми пришлось столкнуться. Как это не прискорбно, но приходится признать, что в словах Джонатана и Николаса есть логика. ― И армия Темных нефилимов поможет выиграть одной из противоборствующих сторон. Клэри проговаривает эти слова полушепотом, стремясь понять, каким нужно быть чудовищем, чтобы жертвовать стольким количеством людей во благо идеи. Кому это нужно? Кто достаточно беспринципен, чтобы поступиться законом и моральным кодексом? Только помешанный. Помешанный на своём хлипком статусе. Господи, как же она устала от фанатиков. ― Ключи, Николас. Клэри поднимает глаза на Джонатана, протянувшего руку к Олдервуду. Тот что-то невнятно бормочет и торопливо поднимается с места, кряхтя и шаркая ботинками по старенькому паркету. Затем выходит в узенький коридорчик, где возле входной двери прибит гвоздик, на котором висят ключи; звякает связкой и, судя по звуку, роняет её. Пока Николас ругается себе под нос и возвращается назад, Джонатан обращается к Клэри, угрожающе приподняв брови. ― Ещё раз влезешь туда, куда не просят, и пеняй на себя. Не умеешь выбивать признания — молчи и учись. Бешенства в его взгляде столько, что невольно подкашиваются ноги. Клэри мгновенно ощетинивается, позабыв о колотящемся от паники сердце, и вполголоса отвечает: ― Ты хотел убить невинного человека. Не притворяйся, что не хотел. Братец недобро прищуривается, делая шаг к ней. Мрачный, как грозовая туча. ― И я убью, не сомневайся. ― Но ты же обещал! ― Не казнить как предателя, дорогая, ― тут же находится он. Ухмыляется, заметив, как распахнулись глаза сестры. ― И я сдержу клятву. Уберу ненужного свидетеля, только и всего. Растерянность Клариссы жжется. Джонатан прямо-таки чувствует это своей кожей. Он смотрит на складку между бровей сестренки, на её подрагивающие губы, на твердую решимость на что-то во взгляде и думает, что похож на наркомана. Ему срочно нужен чужой адреналин, нужен животный страх, нужен учащенный пульс, потому что демон слишком близко к грани. Силы в теле столько, что хватит справиться с армией в одиночку, но нервы чересчур расшатаны. Агрессивный и поехавший. Разве бывает что-то лучше? В тот момент, когда острый слух улавливает быстрые шаги Олдервуда, Клэри опрометью бросается к брату, хватает его за рукав черной куртки и тянет на себя, заглядывая ему в лицо так, словно хочет что-то сказать. В мокрой зелени глаз застывает немая мольба. Джонатан лишь успевает напрячься и удивленно выгнуть бровь, когда раздается заискивающий голос старика. ― Вот, сэр, возьмите. И почти одновременно с этим: ― Нет! Николас замирает на пороге комнаты, недоуменно глядя на Джонатана, в которого вцепилась Кларисса. Разрывается между желанием тихонько уйти и разобраться, в чем дело. Любопытство вновь побеждает. Демон в Моргенштерне неприкрыто дуреет от предвкушения. Ему настолько нравится просящий вид Клариссы, что на какой-то миг весь окружающий мир перестаёт существовать. Только её ледяные пальцы, опаляющие контрастно-горячее запястье, только бледное лицо, на котором отчетливее теперь выделяются веснушки. Он хочет пересчитать каждую родинку на теле Клэри. ― Нет, ― повторяет она уже тише. Совершенно спокойно и уверенно, как дрессировщица, которой попался особо непослушный пёс. ― Не надо. Пожалуйста, давай просто уедем. Прямо сейчас. ...так хочется коснуться хотя бы её щеки, что в голове начинает шуметь. Джонатану приходится сделать над собой усилие, чтобы проигнорировать почти ставшую навязчивой идею, подавить сопротивляющегося демона и вернуться к реальности. Николас. Ему нужен Николас и его кровь. Он разрывает зрительный контакт с Клэри, приковывается взглядом к по-прежнему стоящему в дверном проеме Олдервуду и уже открывает рот, чтобы высказать изменнику всё, что накипело, как вдруг... Сумасшедшая девчонка сильнее впивается этими своими пальцами в его руку, резко дергает на себя так, что Джонатан от неожиданности спотыкается, а потом сразу же впечатывается губами в его приоткрытый рот. Поцелуй-пощечина. Поцелуй-отвлекающий-маневр. Жесткий, лишенный какой бы то ни было романтики. И чудовищно быстрый, такой, что даже не разобрать вкуса. Но Джонатану достаточно и этого. Достаточно, чтобы демон внутри взвился и глухо зарычал, требуя большего. Достаточно, чтобы зарыться свободной рукой в рыжие волосы на затылке и прижать Клариссу к себе, удержать на мгновение, на одну краткую вспышку в сознании, похожую на микроинсульт. Просто ещё немного. Ещё секунду этого чувства, от которого так тепло. Спокойствия. А потом случайно оступиться и сделать шаг назад, чтобы не упасть, поскольку сестрёнка пытается вытолкать Джонатана к двери, налегая на него всем своим птичьим весом. Тут же отстраниться от неё. Позволить себе посмотреть на язык, которым Клэри проводит по своим губам, слизывая с них вкус. Его вкус. И взорваться. Прошипеть: ― Я с тобой потом разберусь. Она вздрагивает, отводит взгляд, и это последнее её движение, за которым наблюдает Джонатан, потому что в ту же минуту отворачивается и переключает своё внимание на опешившего Николаса, раззявившего рот. Голос дрожит от злости. ― Неплохое представление, правда, старик? Впрочем, ты должен был уже привыкнуть к ним, сам ведь неплохой актер. Лесть, подхалимство, фальшивые слёзы, улыбки... Я бы даже поверил, если бы не знал о твоём таланте. Олдервуд всё так же неподвижен, всё так же зажимает пальцами небольшой ключ и только неуловимо меняется в лице, ищет что-то глазами. Понял. Несомненно, понял, что попался. Оказался припертым к стенке. Крыса. Омерзительный паразит. Джонатан улыбается едко. ― Нет, нет, сэр, прошу Вас, ― частит Николас, пятясь. ― Вы... Вы меня не так поняли, я м-могу объяснить. Шаг вперед. ― Правда, сэр, просто послушайте меня. Я... я Вам ещё п-пригожусь, клянусь, господибоже, сэр. Я ведь столько знаю, столько секретов храню и все ― слышите? ― все могу Вам раскрыть, только, пожалуйста, пожалуйста, не надо. Олдервуд давится собственным ужасом, заходится в истерике, накатывающей волной безысходности, не замечая, что сам загоняет себя в угол. Джонатан продолжает наступать, наплевав на доносящийся откуда-то из-за спины голос Клариссы, просящей его остановиться. Почти умоляющей, такой, что на грани нервного припадка. ― Джонатан, не смей, слышишь?! Джонатан! Посмотри на меня, немедленно, остановись, к чертям, я тебя сейчас сама голыми руками порву, Джонатан, слышишь меня? Повернись! Она хватает его за руку, съезжает ногтями по коже, пытаясь отвлечь, спасти глупого нефилима. Чокнутая девчонка, совершенно чокнутая, неужели она не понимает, что творит? Неужели не видит последствий? Неужели думает, что он ей ничего не сделает? Ей что, действительно настолько начхать на себя? Джонатан рычит, высвобождает руку и тут же чувствует, как Кларисса цепляется за полу его расстегнутой куртки. Чувствует её жалящий страх, палящий холостыми оптимизм, чувствует её пальцы, сминающие его тонкий свитер где-то в районе рёбер, и всё так же упрямо идёт к не пытающемуся сбежать Николасу. Отталкивает от себя сестру, стараясь не прикладывать больше силы, чем нужно, но всё же не рассчитывает, и Клэри едва не падает. Потом. Всё потом. Сейчас — Николас. И когда от Олдервуда его отделают какие-то тридцать-сорок сантиметров, Джонатан ощущает, как Клэри мягко касается пальцев его правой руки, слегка сжимая их. Останавливая его. Заставляя вздрогнуть и проследить за тем, как она прижимает его ладонь к своей щеке, такой до безобразия горячей, что он полностью отвлекается. Становится целиком поглощенным ею. Опять. Джонатан сверлит сестрёнку злым взглядом, но не может сдвинуться с места или оторваться от её лица. Проваливается в сочную зелень радужек, как в глубокое озеро, не обращая никакого внимания на привязанный к ноге камень. Не сразу осознает, что задержал дыхание, пока не видит — и даже не верит в происходящее, — как Клэри медленно-медленно опускает ресницы и слегка поворачивает голову, дотрагиваясь губами до его ладони. Посылая импульс какого-то нелепого удовольствия, растекающийся мурашками по коже. Коснулась. Этими-своими-губами. Гладкими, трепетными, теплыми. До его гребаной ладони. Немыслимо. И что ещё более невообразимо, так это то, что ненормальная девчонка без инстинкта самосохранения вытягивает из него клокочущую в груди дикость, успокаивает, расчищает сознание. Помогает прийти в себя, дышать ровно, размеренно. И выбивает, вышибает с силой исполина твердую почву из-под его ног. Всё это как будто не с ним. Так не бывает. Так на него ещё никто не влиял. Так, чтобы одним движением просто вычеркнуть, вырвать из него смачный кусок тьмы, заволокшей глаза плотной пеленой. Чтобы вынудить потерять ориентацию в пространстве, забыть то, чего хотел так сильно. Дьявол. Джонатан толкнул Клэри физически, а она едва не поставила его на колени морально. Перед ней на колени. ― Всё? ― спрашивает она, глядя на него напряженно. ― Порядок? А действительно. Порядок? Нормально? Пусть его раздерут в аду, если то, что сейчас сотворила Кларисса, укладывается в естественный ход вещей. И сразу же срабатывает что-то внутри, похожее на безусловный рефлекс. Она не должна узнать. Джонатан невозмутимо кивает. Позже он разберется со всем. ― Возьми у Николаса ключи, Кларисса. Подожди меня в машине, я хочу с ним попрощаться. ― И, угадывая в её взгляде назревающий протест, добавляет: ― Не волнуйся, я его и пальцем не трону. Мгновение она молчит. Кусает губу. Затем протягивает руку, на которую ошалевший Олдервуд беспрекословно кладет ключи с брелком. Ещё раз подозрительно смотрит на Джонатана и только тогда говорит: ― Поторопись, пожалуйста. И, развернувшись на каблуках, направляется в коридор. Спокойная и тихая, словно ничего из ряда вон не произошло. Испытывающая непреодолимое желание выйти поскорее на улицу, морозным воздухом хорошенько вычистить легкие. Смыть вечерней конценоябрьской свежестью последствия нервного потрясения, стереть ветром из памяти образ Олдервуда и его некогда уютного дома. Забыть. Всё забыть. Это были слишком долгие сутки. Молчание за спиной длится ровно столько, сколько Клэри шагает до двери и выходит на крыльцо, хлопнув входной дверью, выкрашенной в белый цвет. Догвуд Драйв, застроенная однотипными коттеджами, принимает девушку обещанной умиротворенной тишиной. Той самой, которой хочется насладиться, которую хочется черпать двумя руками, ополаскивать лицо. Вайдовое полотно беззвездного неба затянуто темно-серыми тучами, похожими на стелющийся дым от костра. Всё вокруг спит. Безмятежно, как дети. Счастливые. Постепенно опоры в психике рушатся, и усталость наваливается тяжким грузом на хрупкие плечи Клэри. Опустошающая. Вязкая. Уже ставшая хронической. Заставляющая прислониться спиной к холодной стене и глубоко вдохнуть, прикрыв веки. В воздухе пахнет снегом. Осень закончилась так быстро, что Клэри не успела сообразить. Ещё совсем недавно было лето, жаркий и пыльный август с его уроками в художественной школе, с его беззаботными деньками, легкими, как облака. С теплым Саймоном, юморным мальчишкой, с чудаковатой Доротеей, с рифмоплетом Эриком и миром, полным надежд и будущего. А сейчас... А сейчас она целует руки психопату, пытаясь сохранить жизнь даже тому, кто, возможно, этого не заслуживает. Сейчас она позволяет швырять себя в стену и поднимается, отряхивается так, словно ей не больно. Сейчас она запрещает себе думать и чувствовать, потому что сразу же откроются шлюзы, сдерживающие горечь вины. Видит Разиэль, она напортачила. Предала всё, за что боролась. Всё, что отстаивала с таким упорством, что считала правильным. Перевернула своё мировоззрение с ног на голову несколько раз, будто одного не достаточно. Запуталась. Окончательно и бесповоротно запуталась в себе. Кто прав, а кто виноват? Где черное, а где белое? Клэри чувствует себя стоящей на краю пропасти с погасшим факелом в руке. Вокруг густая мгла, и страшно двинуться, чтобы не упасть в Тартар, но нужно идти. Без каких бы то ни было ориентиров, без карт и подсказок со стороны. Рискуя, очень сильно рискуя, но искать дорогу. Потому что кто-то просит о помощи, кто-то кричит имя Клэри, потому что её сердце рвется на куски от желания защитить всех нуждающихся в ней. Она должна защитить. Но не может. В этом мире слишком много тьмы для светлого дитя ангела. Слишком много препятствий, с которыми нужно справиться. А она одна. Так непозволительно, так страшно одна. Её голос теряется в какофонии звуков. Где искать помощи? Где искать спасения? Где те пресловутые путеводные звезды, если истина давно покинула эти места и больше нет светочей? Зачем искать эту Чашу, если она уже, по всей видимости, дошла до адресата, помешанного на власти и собственной влиятельности? Зачем восстанавливать своё доброе имя, если Конклаву заведомо плевать на неё? Да и кто она? Какое имя нужно очищать от клеветы? Клэри Фрэй? Клэри Фэйрчайлд? Клэри Греймарк? Или Клэри Моргенштерн? Кларисса Моргенштерн. Имя режет слух своей непривычностью. Обжигает внушительной силой, созвучностью. Отчаянно отторгается внутренним голосом. ...и странно приходится по душе. «... каждый раз мир будет завороженно смотреть на то яркое пламя, чьи языки слижут конец нашей с тобой истории. Мы — вспышки на небе, яркохвостые кометы. Наш грех в падении в высоту...» Пламя. Вспышки. Образы яркие, четкие, легко представляемые. Искрящиеся чистым светом. Рассеивающие чадящий морок из хаоса в голове. Возможно, действительно нет смысла бежать от себя? Возможно, стоит шагнуть в бездну под ногами? Клэри пробует ещё раз мысленно произнести фамилию отца. Отбросив предрассудки, убеждения, субъективную оценку и злость, всепожирающую злость, сходную с лесным пожаром в засушливую погоду. Перекатывает на языке три закрытых слога с сильными, звучными согласными. Мор-ген-штерн. Кларисса Моргенштерн. Красиво. Наверное, сейчас она вновь предает один из моральных принципов. Только что есть мораль в обществе, где жизни людей приносятся в жертву материального достатка и сытости власть имущих? Нужно ли терпеть такое больное общество, если можно огнём и мечом вылечить его недуг? Господи. Она рассуждает, как Валентин. Только этого ещё не хватало. Клэри внутренне подбирается, когда внезапно со скрипом приоткрывается дверь, и на пороге показывается брат. Уличные светильники на стене дома играют бликами на белых волосах, но лицо остается в тени. Правой рукой он убирает за пояс корд, и это то, что полностью выдирает Клэри из раздумий на поверхность жестокой действительности. Чёртов лжец! Ты же не... Ты не... Ангел Разиэль, скажи, что ты его не убил. ― Джонатан? Что с Николасом? Джонатан поджимает губы и вскидывает брови, невинный, как младенец. В уголках рта таится улыбка. Походка легкая, пружинистая. Расслабленная. Словно сделал то, что хотел сделать очень давно. Освободился от какого-то давящего груза. Сердце шарахает в груди Клэри, а затем всё внутри обрывается. Холодеют внутренности. Он убил Олдервуда. Убил, чёрт подери. ― Вообще-то ты должна сейчас ждать меня в машине, дорогая. Джонатан подходит к Клэри, и она инстинктивно делает шаг назад. Увеличивает расстояние, просит держать дистанцию, боится, называйте, как хотите. Опускает взгляд на его руки, надеясь увидеть на них неопровержимое доказательство виновности: кровь. И нет. Его руки чисты. Всё такие же белые, с узкими ладонями и тонкими пальцами, на одном из которых поблескивает в свете фонарей серебряное кольцо. Словно сознание нарочно обращает внимание Клэри на стоящего перед ней человека. Вот он, мол, Моргенштерн. Смотри и любуйся. Изучай, сколько влезет, того, чью фамилию примеряешь на себя, как маленькая девочка натягивает мамины вещи. Вот он, представитель древнего рода. Враль, убийца, бесчестный и наглый ублюдок. Собиратель душ, лишенный своей собственной. Хочешь ещё быть его семьей? Хочешь? Клэри сглатывает и собирается с силами, пытаясь вытолкнуть застревающие в глотке слова, мерцающие кровавыми образами в мыслях. Череда вопросов проносится в голове, но вряд ли Фрэй хватит мужества, чтобы их озвучить. Мучился ли Николас? Что именно с ним сделали? ― Ты убил его, ― выдохом. Горьким от разочарования, чуть соленым от пекущих глаза слёз. ― Признайся. Признайся, что солгал мне. На последних словах голос начинает срываться. Джонатан молчит. Улыбка сбежала с его лица, как солнечный диск, исчезнувший за горизонтом. Смотрит с внимательным прищуром и спокойно отвечает: ― Руками я его не трогал. Как будто от этого легче. Как будто это что-то исправит. Вернет к жизни Олдервуда. Или Джонатан перестанет быть убийцей. Клэри одаривает его долгим потухшим взглядом и обхватывает себя руками ― ей отчего-то становится резко холодно, словно налетает порывистый ветер. В ушах скрипит противный голос проснувшейся совести. А чего ты ждала? Оставив социопата наедине с потенциальной жертвой. Бросив мышку в клетку голодной кошки. Чего ты ждала? Что они помирятся и разойдутся, чтобы встретиться вновь? Как старые друзья? Клэри опускает глаза на свои ботинки. Она ни за что и никогда не признается, что в глубине души, там, где прячутся тайны, тлеет нелепая надежда на то, что тот юноша, который гулял по берегу Сены и пил горячий шоколад с круассанами, всё ещё жив. Что тот мальчик, которого каждый год оплакивала Джослин, не просто дух, не просто шкатулка с инициалами. Он существует. Её брат существует. Её Джонатан. Но этот человек, что ввинчивается сейчас пристальным взглядом сквозь её кожу и кости, не Джонатан, хотя и просит называть себя этим именем, когда нужно выступить перед членами Круга. Он просто скрывает под маской старшего брата своё истинное лицо. Как волк в овечьей шкуре. И когда он протягивает руку к Клэри, ту захлестывает такое неистовое отвращение, что она отшатывается и рычит: ― Не смей прикасаться ко мне. Не смей трогать меня после того, что сделал. На миг этот страшный человек замирает. В черных глазах легко читается непонимание, почти сразу же, впрочем, сменяющееся привычной издевкой. Неизлечимым сарказмом. ― Выражайся конкретней, пожалуйста. Я много чего сделал. Он вновь ухмыляется. Голос шелково-гладкий, только взгляд выдает напряженное ожидание. Клэри молчит. На секунду всё становится так же, как раньше. Она ненавидит его, скрывая это зудящей в груди тишиной, он же нарочито-непробиваем, нерушим, как скала, в своём упрямстве. Оба огрызаются, испытывают друг друга на прочность, исследуют на наличие слабых мест в защите, чтобы в следующий момент ударить туда. Сделать больнее. Всегда больнее. У них не может быть иначе. Такое ощущение, что они запрограммированы на определенные действия, выполняемые в разной последовательности, но всегда приводящие к одному результату: страданиям. Физическим, душевным ― без разницы. Просто доводят друг друга до состояния полной раздавленности, разбитости, состояния трясущихся пальцев и желания взять реванш. Агрессия, злость, ненависть, боль, раздражение. Всё. Будто других чувств нет. У них нет. ― Забирайся в машину, Кларисса, ― командует братец, кивая в сторону черной «Хонды Цивик», стоящей на подъездной дорожке. ― Мы и так уже потеряли слишком много времени. Сестра не двигается с места. Знает, что он прав. Что сейчас не время выяснять отношения-которых-тоже-нет, пытаться что-то понять, когда нужно просто действовать, но... Это чертово "но". Сложно даже сказать, что она подразумевает под этим кратким союзом. То, что злейший враг, с которым боролась, стал единственной надеждой на выживание? То, что она терпит его порой вульгарные высказывания и извращенный взгляд на многие светлые и чистые вещи? То, что ей стало почему-то не всё равно, голоден он или сыт, здоров или нет? Или то, что ненавидеть его становится сложно? Да какого черта, Клэри? Серьёзно? Джонатан он или Себастьян ― не имеет значения. Хватит искать в нём что-то хорошее. Чего нет, того нет. Это по-прежнему твой психованный и неадекватный старший брат, смирись. Он тяжело вздыхает. ― Не заставляй меня, ― угрожающе начинает Моргенштерн. ― У нас на хвосте Конклав, если ты не заметила, и твои детские истерики только мешают. Ноешь из-за одного трупа? Если сюда заявятся нефилимы, трупов будет в разы больше. ― Я никуда с тобой не поеду. ― Клэри решительно скрещивает на груди руки и вскидывает подбородок, обливая брата презрением. ― Ясно? Иди, куда хочешь, меня в свои... эй, эй, ПУСТИ МЕНЯ! Она не успевает сообразить, когда чувствует сильные руки, легко подхватывающие её, и уже в следующую минуту оказывается поднятой в воздух, а ещё через мгновение — закинутой на плечо. Молотящей кулаками по крепкой спине, громко вопящей так, что начинают лаять потревоженные соседские псы. Моргенштерн зло и довольно фыркает, откровенно насмехаясь над её жалкими попытками вырваться, и только крепче удерживает рукой, чтобы дорогая сестрёнка не свалилась. Ненормальный — это единственное, что пульсирует в голове. Всё остальное перекрывает страх. Клэри вопит, но за сливающимся в унисон лаем собак её просто не слышно, старается лягнуть Джонатана посильнее и в то же время цепляется пальцами за куртку на его спине, поддаваясь нахлынувшей панике. Мысль, глупая, совершенно не кстати прострелившая разум, едва на заставляет девушку рассмеяться. С высоты роста брата смотреть на землю даже страшно. По крайней мере, ей, Клэри. Отчасти это действует отвлекающе, пока Моргенштерн невозмутимо сбегает по трем невысоким ступенькам, проходит восемь шагов к машине и замирает возле двери. Его голос негромок, когда он говорит: ― Ключи, дорогая. ― Отвали. Клэри крепче сжимает рукой холодную металлическую вещь. По-детски глупый протест, полный идиотизм — как раз в её стиле. Уши ловят его судорожный вдох. В её висках стучит закипающая кровь, и нормально дышать не получается из-за крайне неудобного положения. Унижение разносится жалящими вспышками по всему телу и оседает пунцовым цветом на щеках. Господи, это такой стыд, которого она ещё не испытывала. И как только начинает казаться, что хуже быть уже просто не может, ладонь Джонатана обрушивается на ягодицы Клариссы, заставляя её взвыть и прошипеть новую порцию проклятий, с удовольствием впиваясь ногтями в его спину. Ушибленное место печет, что не идёт ни в какое сравнение с гадким вкусом позора во рту. Братец же откровенно забавляется. ― Ключи, солнышко, ― его тон прохладный, лениво-настойчивый. ― Пропади ты пропадом, ― тут же отзывается Клэри. Яростные слова получаются сдавленными, приглушенными, но разобрать их труда не составит. Джонатана грубость нисколько не смущает. ― Я могу бить тебя так до образования гематом, дорогая. Не замечал за тобой склонности к мазохизму. Ключи. Клэри выразительно фыркает. Конечно, он может. Только и способен на насилие. И всё же перспектива быть неспособной сидеть на чем-либо совершенно не прельщает. Признать своё поражение тяжело, потому что... Боже, как же она ненавидит соглашаться. Поддаваться ему. Но: ― Ладно. Только опусти меня. К её удивлению, он слушается. Ставит на землю осторожно, чуть ли не бережно. Заботливо придерживает за локоть, пока её слегка пошатывает. Не комментирует ― издевательства вполне хватает в его взгляде. Чертов любитель фарса. Клэри старается на смотреть в сторону брата и не соприкасаться с ним кожей, пока молча передает ключи. Слышит его насмешливое хмыканье и быстро одергивает руку, будто боясь обжечься. Растечься эктоплазмой от его кислоты. Как можно жить с таким количеством яда? Как этот скорпион до сих пор себя не ужалил? Она окидывает его быстрым взглядом. Джонатан выглядит... спокойным. Будто никто и ничто в этом мире не может задеть его. Каждое движение исполнено грации, отточено и заранее продуманно. Ни одного лишнего жеста, никакой суетливости, всегда хроническая уверенность. И всё же. Есть то, что выдает тщательно подавляемое раздражение. Он жмёт губы. Слегка. Почти незаметно для того, кто не обращает внимания на такие мелочи. Для того, кто не знает его. И тут же напрашивается вопрос. А она знает? Пф-ф. Только в пределах разумного, конечно же. Важно замечать детали в действиях своего противника, естественно. Лишняя информация никогда не помешает, несомненно. И в том, что Клэри неосознанно подмечает что-то, характерное для Моргенштерна, нет ничего ненормального. Как говорят? Держи друзей близко, а врагов ― ещё ближе. Именно. Очень верное высказывание. Да и чего уж греха таить, они всё равно не смогут жить мирно. Джонатан всегда будет стремиться подмять под себя всё, что посчитает полезным, а Клэри всегда будет пытаться защитить своих близких от его разрушительного влияния. И — самое главное. Он никогда не войдет в категорию «близкие». Хотя и является единокровным братом. Родственником. Родным человеком. Стоп, стоп. Родным? Что за абсурдные мысли? ― Ты так и будешь тут стоять? Хочешь, чтобы я затолкал тебя в машину? Сердитый голос заставляет Клэри вздрогнуть. Моргнуть. Тряхнуть головой, избавляясь от очередного ошибочного определения. Постараться оправдать себя тем, что она чертовски устала. Просто задумалась, и её не туда занесло. Слишком часто что-то это происходит в последнее время. Клэри занимает соседнее с водительским место, игнорируя странный взгляд Джонатана, придерживающего для неё дверь машины. Пристегивает ремни безопасности, стараясь больше не думать. Терпеливо ждет, пока брат обходит машину и усаживается за руль. Всё такой же молчаливо-собранный, решительный, сосредоточенный. Её даже не удивляет, что он умеет водить. ― Нам ехать больше пятнадцати часов, ― говорит Джонатан, поворачивая ключ в замке зажигания. Рокот мотора похож на довольное рычание потягивающегося хищника, готового к охоте после отдыха. ― Думаю, придётся где-то остановиться. Клэри послушно кивает. В салоне пахнет освежителем воздуха и мятной жвачкой. Они молчат, пока «Хонда» выруливает с подъездной дорожки и мягко разворачивается в сторону выезда с Догвуд Драйв. На секунду кажется, что прошло не несколько часов, а несколько лет с тех пор, как они ступили на порог дома Олдервуда. Словно произошло что-то, что состарило обоих Моргенштернов, высосав нервные клетки и соки из здоровых организмов. Оставив бессвязную путаницу в сознании и седину в волосах. И ещё кое-что. Ощущение того, что весь мир целится в виски Фрэй. Потерянное доверие к тем, кто раньше считался союзником. Чувство начинающегося апокалипсиса, гребаной лавины, и понимание, что теперь от Джонатана никуда не деться. Потому что он не целится. Да, он всё ещё враг. Просто теперь он ― второй дезертир с поля боя, такой же оппозиционер, который зачем-то прикрывает спину Клэри. Скованный с ней одной цепью, единственный, на кого сейчас можно рассчитывать. Тот, кто самым странным из возможных способов оказался на её стороне. Да, он враг. Самый родной враг.

***

Ей совершенно нечем себя занять. Вот так вдруг. Просто ничего не хочется. От непрерывного сидения в потертом мягком кресле мышцы окаменели, и каждое движение, направленное на тщетный поиск более удобного положения, отзывается сотней впивающихся в тело иголок. Поджатые ноги затекли из-за передавленных вен. Клэри вся онемела. Во всех смыслах. Отчасти это даже приятно, поскольку думать обо всем случившемся, пытаться объяснить себе собственные совершенные в горячных порывах поступки, стараться найти выгодную отговорку от сварливой совести сил нет. Остатки энергии уходят на то, чтобы не уснуть и честно выдержать три часа своего дежурства, хотя, видит Разиэль, разум уже не справляется. Веки похожи на плохо закрепленный плотный театральный занавес. По сосудам, кажется, циркулирует расплавленный свинец, застывающий посекундно. Это действительно изнурение. Взгляд непроизвольно падает на электронные часы, стоящие на прикроватной тумбочке, и несколько секунд уходят на попытку сфокусироваться на их циферблате. Числа неумолимо сливаются в красную массу, размытое пятно, но Клэри делает над собой усилие. Ей важно знать время. В конце концов, она же сама отправила Джонатана отдыхать первым, вызвавшись караульной. Кто же спит на посту? И — четыре тридцать утра. Ещё полтора часа до конца вахты. Клэри тяжело вздыхает. На ней белый халат, нашедшийся на крючке в ванной, форма охотника повешена сушиться ― вымокли с Джонатаном под дождем, пока бежали от административного блока мотеля до снятого на ночь шестого номера. Если честно, им повезло — за пятьдесят баксов получили вполне приличную одноместную комнату с кофеваркой и микроволновкой. В душе почти нет щербатых плиток и не хозяйничают тараканы, постельное бельё чистое и белоснежное, полотенца сухие и не провонявшие сыростью. Единственный неприятный запах от пыли, намертво въевшейся в стоптанный и вылинявший ковер на деревянном полу. Во всём же остальном придраться не к чему. Здесь... стандартно. Типично-уныло. Типичные светлые стены, украшенные типичными безвкусными картинами, типичное тёмно-зеленое плотное покрывало на типичной двуспальной кровати с невысокой спинкой, типичная мебель из орехового дерева: две тумбочки, маленький столик с приставленной к нему парочкой стульев и узкий шкаф с отбитой ручкой на одной створке. Окно слева от входной двери завешено типичными шторами сливового цвета. Скучно. Снаружи по-прежнему свирепствует воющий ветер, склоняя деревья к размокшей земле. По подоконнику и крыше старательно лупят ледяные капли, словно норовя прорваться внутрь ― довольно мерзкая погода для первого декабря. Клэри сильнее запахивает полы халата и обхватывает руками чашку с кофе ― последнюю надежду взбодриться. Делает небольшой глоток и тут же недовольно морщится, поскольку остывший напиток имеет противный вкус. Он совсем не такой, как у горячего, свежесваренного кофе, имеющего нужную сладость и горчинку, разливающегося по жилам каленой бравурностью, от которой так и хочется ринуться в бой. Особенно Клэри нравится то, как «черный эликсир сил» готовит Джонатан: всегда с пенкой, правильной крепости и температуры, достаточно... О Господи. Вот именно, Клэри. Достаточно. Она зажмуривается. Как так случилось, что мысли о Моргенштерне всё больше занимают её разум? Разрастаются в нём со скоростью раковой опухоли, грозящей скоро уже стать неоперабельной, множатся, заполоняют каждую клетку. И вместо того чтобы как-то избавиться от них, вывести, как паразитов, Клэри только подбрасывает им пищу. Зачем? Будто не хватает того, что вся последняя неделя в её жизни — сплошная дикость. Мир-изнанкой-наружу. Будто мало того, что добровольно оказалась по другую сторону баррикад, по другую сторону от Джейса, мамы, Люка, Саймона, Магнуса, Лайтвудов. Отрезала себя от них. Сама. А теперь ещё подумать о том, какой же вкусный кофе готовит братец. Тот самый братец, что сеет разруху. Тот, что несколько часов назад ― уж позволь напомнить ― перерезал горло старику. Умница, Клэри. Добро пожаловать в страну сумасшедших. Девушка прикусывает губу и переводит взгляд на спящего Моргенштерна. Он лежит на боку, повернувшись лицом к двери, рядом ― несколько ножей, чтобы можно было сразу же схватить их, если возникнет необходимость. Правая рука под подушкой, левая — под щекой. Ноги слегка согнуты в коленях. Такой безмятежно-тихий, что даже не поверишь, что он — опаснейший из ныне живущих. Сейчас это просто очень уставший юноша. Настолько, что даже не ворочается во сне. Но внимание привлекает вовсе не это. А шрамы. Те самые. От кнута. Конечно, Клэри видела их. Касалась их, ощущая шероховатость под пальцами, и от этого воспоминания становится даже немножечко стыдно. И всё-таки это нисколько не спасает её от той дрожи и липкого холода, скользящего от загривка к пяткам, когда она вновь видит доказательство отцовской жестокости. Вечный след, оставшийся, видимо, гораздо глубже, чем просто на коже брата. В нём ли кроется причина этой озлобленности? Этой его одичалости, параноидальной подозрительности? Это ли нацепило маску цинизма? Да, трудное детство и отец-тиран не оправдывают Джонатана. Не снимают с него обвинения во всех деяниях. Прошлое вообще не имеет решающего значения. Но помогает... понять настоящее? Клэри фыркает, поражаясь собственной неискоренимой наивности. Право, к чему этот психоанализ? Какой смысл в поиске причин поступков, если они уже совершены? Лучше подумать о завтрашнем дне. О поездке к некоему Вулфреду, который неясно зачем нужен вообще, о риске, о возможном бое с нефилимами и... ― Винни-Пух, значит. От неожиданности Клэри подскакивает и роняет чашку, остаток кофе в которой тут же проливается на белый халат. ― Чёрт! ― Девушка поднимается и, критично осмотрев «бедствие» уничтожает взглядом заговорившего с ней Джонатана. ― Это ты виноват, между прочим! Братец перекатывается на живот и складывает руки. Опускает на них подбородок и даже не старается скрыть веселье, пляшущее задорными огоньками в черных глазах. Тени под ними будто бы стали ещё насыщеннее, словно бы Джонатан не отдыхал эти полтора часа. Ясное дело, что этого времени мало для восстановления сил, но всё же. ― У тебя ещё есть время, ― уже менее раздраженно говорит Клэри, обходя кресло и направляясь в ванную. ― На улице всё так же идёт дождь, наши вещи почти высохли. Поспи пока. Не хочу разбиться завтра. ― Сегодня, ― поправляет Джонатан, глядя на часы. ― Ну, сегодня, ― бормочет, не оборачиваясь. Босые ноги шлепают по кафельной плитке, неприятно холодной для стоп после ковра. ― В любом случае, я тебя разбужу. Клэри развязывает пояс халата и случайно ловит в отражении зеркала заинтересованный взгляд брата, тут же становящийся нарочито-невинным. Она возмущенно цокает языком, запахивается, краснея, и слышит короткий смешок, прежде чем закрывает дверь. Включает холодную воду и принимается замывать пятно. ― Я не могу уснуть, ― снова раздается голос Джонатана. Видимо, он подошел ближе. ― Тебе придется. Из нас двоих водить умеешь только ты. Если завтра машина на дороге будет выписывать петли, придется разбираться ещё и с полицией, а у тебя, наверное, и документов нет. ― Клэри резко вскидывает голову, медленно осмысливая сказанное, и с подозрением спрашивает: ― У тебя же нет документов? ― Есть. ― Ей показалось, или его голос прозвучал обиженно? ― И волноваться за меня не стоит, дорогая. Это обращение, показавшееся бы ласковым, если бы прозвучало из других уст, заставляет Клэри закатить глаза. ― Прекрати. ― Что? ― Фамильярничать. ― Она заканчивает с халатом и, выжав его, решает подсушить мокрое место феном. ― Солнышко, дорогая, милая... Серьёзно, мне не нравится. ...слышать это от тебя. ― Хорошо, любовь моя, не буду. Клэри раздраженно сцепляет челюсти и выпрямляется, застывая с маленьким черным феном в руке. Уставшее сознание постепенно улавливает произнесенное Джонатаном, вводящее в ступор своей чужеродностью. Такое неестественное, непривычное, дикое, что Фрэй чувствует, как это отпечатывается в её памяти. Любовь моя. Это было бы красиво, если бы не было иронией. А так... это очередное осквернение чистого. Было бы чему удивляться. ― Не называй меня так, ― рычит Клэри, чувствуя, как в щеки бьёт кровь. ― Я же попросила. ― Этого обращения в твоём списке не было, ― тут же находится Джонатан и, словно намереваясь добить сестренку, добавляет: ― Любовь моя. Волна негодования, поднимающаяся изнутри, почти сразу же усмиряется. Чего ещё ожидать от человека, для которого любовь — это всего лишь слово из шести букв, сочетание звуков? Который никогда не поймет из-за своего скепсиса, безнравственности и бессердечия этого удивительного состояния окрыленности, поистине безграничного счастья, легкости и доверия. Откуда ему, никем не прирученному, узнать о великой силе краткого «мы»? Пора бы привыкнуть, это же Джонатан. Стоп. Себастьян, конечно же. Какого чёрта она продолжает звать его Джонатаном, если рядом нет адептов Круга? Вот и весь корень проблемы. Подмена понятий. Сама же говорила, что Себастьян всего лишь натягивает на себя маску старшего брата. Неужели забыла? Нет, ей совершенно точно нужно поспать. Когда Клэри наконец заканчивает с сушкой и выходит из ванной, Себастьян стоит, привалившись к стене рядом с дверью и устремив взгляд на окно. Его платиновые волосы взъерошены, а не зачесаны назад, как обычно, и из-за этой небрежности он выглядит моложе. Его лицо нездорово-бледно, и тени под воспаленными глазами действительно стали темнее. Да и ещё он... почти голый. В одних лишь боксерах. На которые Клэри, естественно, не смотрит. Как и на узкие бедра, и подтянутый живот, и крепкую грудь. Она вообще не опускает взгляд ниже уровня его подбородка. Она же приличная девушка. Чёртов Моргенштерн. Себастьян насмешливо приподнимает брови. ― Льюис Кэролл, ― говорит он. ― И Алан Милн. ― О чём, черт тебя раздери, ты толкуешь? ― Ты представилась консьержу как Алиса Лидделл, ― невозмутимо поясняет Себастьян, отрываясь от стены и подходя к креслу. ― А меня назвала Кристофером Милном. Я вспомнил. Это прототипы персонажей сказок Кэролла и Милна. ― Он падает в кресло и закидывает ногу на ногу. ― Ты у нас Алиса в стране чудес. ― Его глаза расширяются в ужасе, а большой палец указывает на грудь. ― А я — долбаный Кристофер Робин. Друг Пятачка. И Винни-мать-его-Пуха. Какое-то время в комнате висит до комичного нелепое молчание. Клэри хлопает глазами, глядя на сверлящего её оскорбленным взглядом Себастьяна, пока мысленно выстраивает в одну логическую цепь значение его слов. А затем, осознав, что ему так не нравится, запрокидывает голову и начинает хохотать. Искренне, до слёз, победно, ибо никому ещё не удавалось настолько унизить Себастьяна Моргенштерна, как ей. В этот смех вливается всё пережитое напряжение за день, за неделю, да чего уж там, кажется, за всю жизнь, и сладкий привкус мести так же приятен, как разливающееся по телу тепло. ― То есть тебе ещё и смешно? ― недоверчиво спрашивает Себастьян, недобро сощурившись. ― Находишь это забавным? Клэри промакивает уголки глаз кончиками пальцев и с трудом подавляет новый позыв смеха, старательно маскируя его под кашель. Взгляд Моргенштерна настолько тяжел, что его можно использовать в качестве оружия. ― Ты мог быть Драко Малфоем, солнышко, ― язвительно говорит она, акцентируя внимание на последнем слове. Приходится глубоко вдохнуть, чтобы сдержать истеричный всхлип. ― Или Питером Паркером. ― Её губы растягивает хитрая улыбка, и Себастьян рычит. ― Но победил Тигруля. И она прыскает со смеху, но тут же зажимает рот ладонью, мастерски балансируя на острой неуравновешенности старшего брата. Откровенно взбешенного. Внезапно его лицо становится отстраненно-непроницаемым, словно он думает или вспоминает что-то важное. Брови сходятся к переносице, и лоб прорезает морщинка. ― Знаешь, ― елейно протягивает он секунду спустя. ― А это хороший выбор. Ты просто как в воду глядела, любовь моя. Улыбка сбегает с лица Клэри. ― В смысле? ― Это был скандал. Отношения Кристофера Милна с его родителями испортились, потому что он, моя хорошая, женился на своей сестре. ― Себастьян торжествующе скалится, расслабленно откинувшись на спинку кресла. В черных глазах явственно читается мрачное удовольствие от вида побледневшей Фрэй. ― Я теперь даже думаю... Это был намек, любовь моя? Или конкретное предложение? ― Ты... Ты врешь. Такая растерянная, нервно сглатывающая, что теперь смеяться хочется Моргенштерну. Это одна из причин, по которым ему нравится ставить её в неловкое положение, из которого юркая и сообразительная малышка не всегда выходит легко. Другая причина ― сестрёнке просто стоит привыкнуть и перестать смущаться. Излишняя эмоциональность ей вредит. ― Ну, хорошо-хорошо, ― Себастьян вскидывает руки в примирительном жесте. ― признаюсь. Это была двоюродная сестра, Лесли, кажется, но это не столь важно. Главное, что они были близкими родственниками. Теперь стоит подождать. Моргенштерн всегда знает, сколько минут стоит выждать, чтобы получить нужную реакцию Клариссы, приятно щекочущую ему нервы. Он оценивает строптивую девчонку с головы до пят, и каждую миллисекунду анализирует, собирает сведения, изучает каждый её жест и взгляд, чтобы всегда быть начеку. Чтобы знать наперед, что она собирается ему высказать, и успеть подготовиться к очередной атаке самому. Хуже блефа только неведение. ― Почему? ― неожиданно тихо интересуется Кларисса. ― Почему в этом мире столько много инцеста? Что? Себастьян смотрит на поникшую сестрёнку. Вглядывается в неё так, словно надеется прорваться сквозь её эпидерму. Увидеть её изнутри. Его поставил в тупик не столько её вопрос, являющийся, судя по всему, риторическим, но тон, которым он был задан. Жалобный. Обиженный. ― Может, потому что в нём нет ничего такого? Да какого дьявола? Что с его голосом? Почему в нём вкрадчивость? Кларисса медленно моргает. Опускается на кровать, упираясь локтями в бедра. ― Это не может быть нормально. ― Поднимает она на него глаза. ― Понимаешь? Брат и сестра не могут любить друг друга. Отчего-то возникает ощущение, что их разговор уже не затрагивает семью Милнов. ― Почему нет? Неужели они рождены только лишь для ненависти? Себастьян может поклясться именем Лилит, что не хотел об этом спрашивать. Он вообще не собирался поднимать эту тему ― только лишь съязвить, поставить Клариссу на место и переключиться на что-то более важное. Но слова будто выдавили из него. Как под действием Мэллертаха. Потому что какой-то его части нужно знать правду. Части, всегда пытающейся понять то, в чем он много лет себе отказывал. Кларисса хмурится. ― Есть такое понятие, как «семейная любовь», ― начинает девушка. Она прикусывает губу, собираясь с мыслями, и на миг останавливается, прежде чем продолжить. ― Это сложно объяснить. Просто... брат и сестра дружат. Заботятся друг о друге. Дают советы, делятся какими-то секретами или просто общаются. Старший брат защищает младшую сестру от хулиганов, а она помогает ему налаживать контакты с девчонками, ну, это к примеру. ― Старший брат всегда защитит свою младшую сестру, Кларисса. ― фыркает Себастьян. ― Но я по-прежнему не понимаю, почему инцест — это плохо. ― Потому что тогда брат и сестра перестают быть семьёй. Взгляды сталкиваются. Решительный хмурый против открытого, честного. Клэри не шевелится. Не знает, почему. Просто этот разговор становится слишком важным, и прервать его сейчас ― значит, больше к нему не вернуться. Нить же такая тонкая, легко рвущаяся. Это Рубикон. ― Если брат и сестра росли порознь. Если у них принципиально разные взгляды на жизнь, разное воспитание и мировоззрение. ― Себастьян сцепляет руки в замок и слегка наклоняется вперед, интонационно выделяя точки. ― Если они не знали о существовании друг друга долгое время, то... Была ли у них вообще семья? За что держаться, если единственное, что их связывает ― это кровь? Фрэй открывает рот и... закрывает. Она понятия не имеет, что ответить. Как возразить. Потому что Себастьян прав. Клэри так ненавидит, когда он прав, и эту его правоту не признает, конечно же. Никогда. Но самой-то себе врать нет смысла. Они разные. Настолько разные, что никогда не поймут друг друга. У них не будет этого идилличного «мир». Только хрупкое перемирие, временное прекращение военных действий. Только вынужденные союзники. Даже сейчас, когда приходится доверить друг другу спины. Когда нужно стать слаженным тандемом, действующим заодно. У них есть общая цель. Выживание. Двое против мира ― это не романтика. Это гребаная реальность, в которой Себастьян понимает гораздо больше, чем Клэри. И если для того, чтобы выжить, нужно слушать его, что же, пусть так. У всего есть цена. Но семья... Они никогда не станут семьёй. Враг моего врага — мой друг. Вот и всё. ― Тебе нужно поспать, ― серьёзно и твердо произносит Себастьян ― видимо, понял, что не получит ответ на свой вопрос. Скашивает взгляд на часы и кивает. ― Ещё пара часов в запасе, я подежурю. Спорить глупо. Учитывая, что Клэри действительно чертовски хочет спать и чувствует себя так, словно эти сутки длятся вечность. Сонливость окутывает эфемерным облаком, сквозь которое, впрочем, просачивается едкий запах гари, и кажется, что можно разглядеть чадящий дым, затапливающий номер. Это горит мост, сожженный Моргенштерном. Что-то, что он принял или от чего избавился.