Team Morgenstern

― Рыжий тебе идёт больше. Только Себастьян может вести себя как ни в чем не бывало и при этом каждой чертовой клеточкой красноречиво говорить о том, что он по-прежнему помнит позор Клэри вплоть до секунд. Ехидное самодовольство в его горящих глазах жжет настолько, что Фрэй инстинктивно отползает на край стула, трусливо надеясь, что расстояние поможет убрать крещендо этого чудовищного дискомфорта. Но, как только взгляд случайно натыкается на эту мы-целовались-на-этом-столе улыбочку, все старания не обращать внимания на сочащегося иронией идиота летят псу под хвост. Просто пей свой кофе, Кларисса. Не давай ему топить на самом дне твоё и так поганое настроение. Она упорно смотрит в свою чашку, неспешно потягивая любимый напиток, и будто бы не замечает, как рука дернулась к влажным после душа волосам, с которых после двух дней мучений и доброй сотни кубометров горячей воды наконец-то смылась вся краска. Мелочь, конечно, но именно ей удалось хоть на мгновение убрать ту хандру, что смачно вгрызалась в сердце Клэри последнее время. Просто дала возможность улыбнуться самой себе и подумать, что этот мир, возможно, не так уж и плох. Но нет. Ошиблась. Пока по земле ходит Себастьян, рассуждать о счастье или веселье почти кощунственно. Этот паршивец умудряется портить абсолютно всё, к чему прикасается, да ещё и наслаждается произведенным эффектом. А фразочки? Его слова въедаются в мозг и остаются в нем так же долго, как огромное пятно на любимой блузке. Такое, что не выведет ни один порошок и заставит тебя навсегда забыть о возможности ещё раз надеть дорогую вещь. А ещё оно, по закону подлости, расположится на самом видном месте. Себастьян, наверное, любимое дитя этого закона. Все два дня после того-самого-вечера Кларисса старательно избегала Моргенштерна. Отсиживалась в своей спальне, завернувшись в кокон из одеяла, и выходила в коридор только тогда, когда была абсолютно уверена, что братца в доме нет. Рефлексировала, свернувшись калачиком на удобной кровати, и тихонько глохла от раздражающе-громкого хлюпанья, с которым тяжелые мысли разбивались о стенки мозга. Слова, невысказанные, пекущие жилы, растекающиеся по раскаленным венам, горели под плотно закрытыми веками до утра. Сна не было. Два-три часа в каком-то неясном анабиозе, когда не ясно, спишь или бодрствуешь, просто отключение системы, не приносящее, впрочем, отдыха. Только привкус разочарования на кончике языка и полная разбитость мышц, словно мыши растащили все волокна на гнезда. Только вбивающаяся в поры грязь и целый океан горького отвращения к самой себе, тщетные попытки выплеснуть его наружу, выхаркать вместе с внутренностями. Только безмолвная мольба и сводящее с ума ощущение набирающего силу крика до рези в груди. Уйди. Уйдиуйдиуйди. «Покинь меня, Себастьян. Прекрати это делать. Хватит подталкивать к краю бездны. Не разрушай меня. Не надо, я не хотела...» Ой ли, Кларисса? Ой ли? Так уж ли было гадко, когда его рот раскрывал твои губы почти до боли? Так уж ли жалилась ненависть, когда его зубы мягко покусывали мочку уха, заставляя тебя дрожать? Так уж ли ты противилась, когда выгибалась ему навстречу, прижималась теснее к его грудной клетке, желая быть ближе, желая ощутить больше, желая раствориться в его горячей коже, расплавиться, растечься кровью в его венах, достать до сердца? Так уж ли ужасалась от того, что делаешь, когда отвечала на его поцелуй? Он давал тебе время. Он давал возможность передумать. Он. Позволил. Тебе. Решить. Первый и последний раз, наверное. И запутал этим окончательно. Клэри убивала часы, отчаянно убеждая себя, что ничего не было. Что это просто приснившийся кошмар, которого наяву и быть не могло. Что это бред разволновавшегося мозга, очень странная галлюцинация, только вот блестящие большие глаза, искусанные, истерзанные поцелуями губы и красные пятна по всей верхней части тела говорили совершенно о другом. Его следы. Казалось, подними руку и коснись — почувствуешь исходящий от них жар. Такой же, что вылизывал пунцовые щеки. Такой же, что опалял низ живота, истекал влагой, пропитывающей и без того мокрую ткань трусиков. Такой же, что заставлял воздух трещать от напряжения там, в кухне. Такой же, что останавливал сердце и запускал его с новыми силами, заставлял работать в десять раз быстрее. Такой же, что рушил что-то внутри, уничтожал ради того, чтобы построить на месте сожжения нечто новое. Такой же, которого не было с Джейсом. Джейс... В сознании тотчас всплывали искристые золотисто-янтарные глаза, глядящие на неё с любовью. С искренним обожанием и даже восхищением, безграничной верой. Глядящие на неё, как на богиню, ту, что возведена им в культ, который он будет слепо проповедовать всем и каждому. Глядящие так, как она не заслуживает и никогда не заслужит после всего, что натворила. Не после того, как... Просто не после того. И прощения Клэри тоже не достойна. Какая-то её часть, скорее всего, совесть, хотела его гнева. Его отвращения, ничем не прикрытого, написанного на красивом лице. Его разъедающей ненависти, его громких, режущих слух и сердце слов. Его обвинений, возможно, даже ударов. Его отторжения. Какая-то её часть хотела боли. Хотела столько страданий, сколько не вынесет ни один грешник в аду. Хотела, чтобы Джейс узнал. Но засосы (стыдно даже подумать о них) сошли с её тела в тот же вечер, вместе с синяками, ссадинами и переломами. Сведены простым иратце, не оставив ни малейшего следа былого присутствия. И Клэри впервые задумалась, сколько же тайн сохранила эта простая, но действенная руна? ― Тебе не кажется, что игнорировать меня третий день несколько глупо, учитывая, что мы в одной связке? Клэри моргает, возвращаясь к реальности и ядовитой улыбке беловолосого дьявола. Несмотря на деланное безразличие и насмешливость, черные глаза настороженно вглядываются в её лицо, выискивая что-то, за что можно уцепиться и в очередной раз болезненно уколоть. Что-то, чем можно вновь ударить по толстой броне сестренки, выглядящей сейчас настолько бледной и усталой, что, кажется, девчонка вот-вот свалится и уснет. А Клэри вспоминает, что за эти дни пересеклась с Себастьяном три раза. Ночью после выматывающего физически и морально не_сна — случайно. Просто спустилась в кухню выпить воды и принять таблетку «Ибупрофена» от адской головной боли и столкнулась с ним, указывающим очередной пассии из бесконечной вереницы девиц на дверь. Молча отвернулась от его странного взгляда, расшифровать который до конца так и не удалось, а затем услышала: ― О, я тебя разбудил? В следующий раз попрошу девчонок вести себя потише. Примитивные, оказывается, очень голосистые, когда дело доходит до связывания. И — бум. Первый удар по защитной оболочке, тщательно возведенной вокруг изодранной в клочья нервной системы, требующей только одного — тишины. Второй был утром, когда Клэри выползла за тарелкой хлопьев и чашкой горячего крепкого кофе. Себастьян уже развалился на стуле и отсалютовал ей бокалом вина, будто бы не нарочно задрав голову так, чтобы были видны засосы на его горле. Фрэй даже не могла сообразить, кто их оставил, она или кто-то из шлюх, когда Моргенштерн довольно хмыкнул, гаденько улыбнулся и произнес: ― Так странно горит шея сзади. Не посмотришь? Кажется, кое-кто поцарапал. Бум. Пламенеющие щеки. Хаотичный танец мыслей. Ненависть к себе, густая и черная, как нефть. Броня, рассыпаясь паутинкой трещин, истончается с каждым ударом, и шквал сдерживаемых эмоций вот-вот накроет цунами. Самым диким, самым неправильным был третий раз. Это было вчера вечером. На лестнице. Клэри как раз поднималась к себе, и в этот момент распахнулась входная дверь, впуская порыв холодного ветра и Моргенштерна, закутанного в черное пальто. Его волосы были влажными от накрапывающего дождя, грозящего перерасти в ливень, а кожа на щеках и руках чуть покраснела от непогоды. Настроение явно оставляло желать лучшего, что читалось в раздраженно напряженной линии челюсти и плотно сжатых губах. Клэри не знала, почему сразу же не взбежала по ступенькам и не хлопнула дверью своей комнаты, но уже в следующий момент, когда сбросила наконец оцепенение, голос Себастьяна пригвоздил её к месту. ― Стоять. Нужно поговорить. И ладно бы попросил. Пусть без этого «пожалуйста», которое, видимо, ядовито для Моргенштерна, как и само понятие вежливости. Но это снова был приказ. Снова отсутствие какой-либо сдержанности и этот доводящий до зудящего в костях бешенства тон. Снова обращение с ней, как с подчиненной, чертовым домовым эльфом, рабыней. Бум. Плотина самообладания прорывается, накрывая мощным потоком тут же смешивающихся чувств. Обида стегает по ребрам хлыстом из электрума, и боль впрыскивает в кровь несколько кубиков адреналина. С неё хватит. Надоело. Пусть затолкает себе в глотку свои указания. Да кто он вообще такой, чтобы себя вести так с ней? Кто дал ему право на это? ― Я сказал, стоять. На этот раз Клэри замерла и медленно повернулась, скрещивая на груди руки, словно для защиты. Глаза неотрывно следили за реакцией сердитого Себастьяна, подошедшего к подножью лестницы. Их разделяли каких-то четыре ступеньки, и с этого расстояния было отчетливо видно, насколько страшен его настрой. Всё в нём почти вопило: «Не шути со мной, девочка». ― Ты приказал, ― холодно отозвалась Клэри. Сама же инстинктивно сделала шаг назад, становясь на ступеньку выше — энергетика брата неумолимо отталкивала. Он положил руку на перила, украшенные искусной резьбой, и ответил долгим внимательным взглядом. В чуть сощуренных черных глазах плескалось недовольство — видимо, не так он себе представлял этот разговор. И к черту. К-чёр-ту. ― Не беси меня, ― процедил Себастьян, едва заметно покачивая головой. Брови при этом приподнялись, выражая, правда, не привычную иронию, а угрозу. Как кобра, раздувающая капюшон. Вот-вот. И язык у тебя такой же. Змеиный. И он совсем не приятно ощущается во рту. И ей совсем не понравилось, как он касается её нёба. И вообще Моргенштерн слишком сильно открывает рот. И поцелуи у него слишком жадные. Так, будто и не целует вовсе, а въедается. Да ещё и нижнюю губу чуть не откусил. А ещё слишком тороплив. И зачем было вылизывать ей шею? Ангел Разиэль. Просто перестань об этом думать, ладно? Кларисса смущенно потупилась, глядя себе под ноги, старательно не замечая так по-дурацки некстати горящие щеки. И чуть не рассмеялась тому, насколько же точно Себастьян втиснулся в синонимичный ряд слова «неловкость». А затем вскинула голову, услышав низкий, едкий смешок. ― Приятно осознавать, что ты думаешь обо мне, ― проговорил Моргенштерн, растягивая губы в фирменной усмешке. ― Ты поэтому от меня прячешься? И это был очередной взрыв. Залп салютной установки, разрывающийся в сознании ярко-оранжевыми, красными и багряными вспышками. Новая волна какого-то первобытного гнева, порождающего рычание. ...которое нисколько не задело саркастично ухмыляющегося Себастьяна, выгнувшего дугой левую бровь. Жесткость в глубине холодных глаз, впрочем, утверждала, что не так уж он был спокоен, как стремился показать. ― Серьёзно? ― спросил Моргенштерн почти мягко. ― И это должно было меня напугать? Ты тогда предупреждай, хорошо? Чтобы я знал, как мне следует себя вести по твоему сценарию. ― Не о чем тут думать! ― воскликнула Клэри, тыча в него указательным пальцем. ― Ты отвратительно целуешься! И я ни секунды не думала о том, как ты... как... об этом, понятно? И вообще, я была не в себе! ― Если твоё «не в себе» означает «бросаться на парней с поцелуями», я начинаю переживать за окружающих, ― спокойно ответил Себастьян, ставя ногу на ступеньку. Фрэй тут же отскочила назад, словно сама только близость старшего брата могла обжечь её. Он, заметив это, фыркнул и смерил девушку снисходительным взглядом. Клэри часто прокручивала в мыслях подобный разговор. Воображала, как совершенно невозмутимо и с достоинством высказывает этому-чертову-белобрысому-подонку всё, что о нём думает, и уходит к себе, гордо задрав подбородок. Готовила какие-то фразы, заставляла себя запоминать их на всякий случай, только... где они все? Где все шпаргалки, растыканные по закоулкам памяти? Где весь яд, когда он так необходим? ― Ты тварь, ― прошипела Кларисса, сжав кулаки. ― Наглая, самодовольная сволочь. И я... ни разу не вспоминала о том, что и поцелуем назвать сложно. Ни разу. Ни мгновения. Пауза. ― Всё? ― участливо поинтересовался Себастьян, насмешливо глядя на Фрэй сверху-вниз. ― Это всё, что ты хотела сказать? Ну почему, когда он смотрит вот так, она обязательно чувствует себя глупой, маленькой и обиженной трехлетней девочкой? Почему все её слова стразу становятся несущественными и пролетают мимо цели? Как у него это, черт подери, получается? ― Не подходи ко мне, ― почти прорычала Клэри, видя, что Себастьян стал на две ступеньки ближе. ― Стой, где стоишь. Он деланно-безразлично остановился и поднял над головой руки, словно сдаваясь. Издевка. В каждом ленивом жесте издевка над ней, почти оскорбление. Или вызов? Чего он добивается? Зачем ему нужна её ярость? Кларисса отступала, пятясь спиной и стараясь не разорвать зрительный контакт. Так, словно имела дело с бездомной собакой. Очень большой и злой собакой. ― Неужели ты настолько не можешь управлять своим телом, что боишься даже просто стоять рядом со мной? ― просто спросил Себастьян, склонив голову набок. Его взгляд был задумчиво-изучающим, словно Клэри — редкий экспонат, требующий оценки специалиста. ― Неужели я действительно. Так. На тебя. Действую? ― Пошёл к черту. ― Злости в этом голосе меньше всего. Куда сильнее ощущается коктейль из нарастающей паники и растерянности. Прекрасно. Удивительно прекрасное зрелище. Себастьян сверкает невинной улыбкой и делает шаг вперед, неотрывно глядя в эти огромные глаза, кажущиеся почти черными из-за расширенных зрачков. Сочная, прохладная зелень радужки выглядит лишь ярким ободком на фоне темных впадин, затягивающих к себе на дно с ловкостью русалок. Кларисса поджала губы и нервно сглотнула, цепляясь руками за перила. Каждый приближающий Моргенштерна сантиметр крал воздух в просторном холле, и комната будто начала сжиматься в тесный куб, вызывая острый приступ клаустрофобии. Казалось, было слышно, с каким грохотом съезжались к центру стены, как сотрясался пол и сыпалась краска, забивая носоглотку удушливой, скрипучей пылью, как опускался потолок, давя на мозг, расплющивая его в черепной коробке, точно как скоро сотрутся в порошок её кости. Вокруг рушились картины, разбивая свои массивные золоченные рамы при столкновении с холодным мрамором, звенели падающие зеркала, рассыпающиеся на сотни осколков, раскалывались на бесчисленное количество черепков бесценные фарфоровые вазы. Клариссе хотелось вытянуть руки и удержать надвигающиеся на неё плиты, закричать или разреветься, потому что этот страшный человек, что легко, почти небрежно поднимался к ней по гладким, полированным ступеням, ломал её. Уничтожал. Одним вдохом. Одним выдохом. Одной секундой пересекшихся взглядов. Впивался тонкими пальцами в её плоть, отрывая с мясом и кровью намертво приклеенные маски, стирая этот фарсовый, театральный грим из норм, правил, привычек, убеждений, границ. Своих и общества. Границ внутри и снаружи. Просто. Сносил. Эти. Стены. Своим вкрадчивым, ввинчивающимся в сознание шепотом, раздавшимся над самым ухом, когда Себастьян оказался рядом и прижал внезапно задеревеневшее тело Клэри к теплым, нагретым её руками перилам. Он произнес всего несколько слов, почему-то звучавших совершенно иначе сейчас. ― Мои бесы со мной, Кларисса. Мне не нужно далеко ходить. Его сердце билось ровно, в то время как её было готово пробить ребра. ― Ты меня боишься? ― негромко, легким колебанием густого, насыщенного электричеством воздуха, почти мягким прикосновением к кудрявым волосам. Клэри сходит с ума. Слишком много его. Слишком тесно, слишком рядом и так, что не оттолкнуться и не сбежать. Руки Себастьяна — клетка. Ловушка, силки, которые не отпустят. ― Нет. ― Ты дрожишь, ― хрипотца без намека на улыбку. Так, словно это беспокоит Себастьяна, словно ему не нравится. Словно и это он тоже хочет забрать. Всю её забрать. Перекроить. Убрать ненужное, заменить другим. Голос не слушается, мысли пульсируют, взрываются на языке, но тонут в горле, вместе с вязкой слюной. Вспыхивают яркими образами на задворках разума и почти сразу же гаснут, как свечи в доме, где все готовятся ко сну. Носятся друг за другом в безудержном водовороте броуновского движения, не даваясь в руки. Не утихая. Постоянно шумя, как стая потревоженных птиц. Клэри дергается, пытается вырвать руку и тут же ловит одно успокаивающее слово, которое Себастьян повторяет вновь и вновь, скользнув от её запястий к хрупким предплечьям. Легонько сжимая, но всё же показывая силу, доказывая, кто здесь главный. ― Тихо. Настойчиво-давящий взгляд, вынуждающий смотреть на него. Слушать его. Проникаться им. Пропитываться им с головы до ног каждой своей молекулой. Верить ему. Даже тогда, когда артистичные пальцы до боли стискивают нижнюю челюсть Клэри, разворачивая к себе её лицо. Когда черные глаза впиваются в её зеленые, заставляя не отрываться. Заставляя подчиняться и ждать, когда отпустят. А Себастьян понимает, что должен это сказать. То, что рубит его изнутри, что выкручивает суставы и ломает кости каждую ночь, каждую чертову ночь без неё. То, что он осознал и принял уже давно, а теперь настала её очередь. Он размыкает губы, и слова сами текут единым беспрерывным потоком, как бывает, когда речь не выученная, не написанная, не составленная специально, но давно терзающая. ― Ты можешь убить меня в любой момент, Кларисса. Когда я повернут спиной, сплю, когда сижу в гостиной или на кухне. Когда я даю тебе шанс. Каждый день. Каждый час у тебя есть выбор. Слышишь? Всегда есть возможность попытаться. Но ты этого не делаешь. Почему? Она молчит. Смотрит на него большими глазами, зрачок в которых почти пришел в норму. Радужка напоминает туманность, истолченный в пыль изумруд, нефрит и жадеит; мягкое, горячее крошево с прожилками из темного золота ближе к центру. ― Хочешь, скажу тебе, почему я всё ещё жив? ― голос Себастьяна ровный, уверенный. Он ни секунды не сомневается в правдивости своих слов. Взгляд боящейся пошевелиться Клэри выжидающий, и он расценивает это как согласие. Облизывает ставшие отчего-то сухими губы и продолжает: ― Потому что я в тебе. Здесь, ― он почти невесомо касается пальцами её правого виска. ― Здесь, ― плавно опускается к губам, слегка дотрагиваясь до теплой, мягкой кожи. ― И здесь, ― медленно прочерчивает дорожку подушечками чуть согнутых пальцев, пока не прижимает ладонь совсем немного левее от центра грудной клетки, кладет её прямо на сердце. ― Меня не вытравить, Кларисса. Не изгнать, как демона, не вырезать, как ненавистный матери плод. Я — твоя движущая сила, кипучий инстинкт, бьющая ключом энергия. Твоя суть, настоящее «Я». И ты — мой хранитель. Моя человечность, милосердие, моё сердце. Ты чувствуешь за двоих, любишь за двоих, прощаешь за двоих. Ты умрешь за двоих, поскольку мой последний вдох будет твоим вдохом. Мы можем слепо брести по земле и положить весь свой земной срок на глупую вражду. На суицид, по сути, ведь мы — всего лишь части друг друга. Части одного целого. Ты и я никогда не будем живыми по-настоящему, пока упрямо выбираем разные пути. Мы рождены фениксами, Кларисса. Мы сгорим и возродимся вновь, чтобы снова предстать перед выбором, но каждый раз мир будет завороженно смотреть на то яркое пламя, чьи языки слижут конец нашей с тобой истории. Мы — вспышки на небе, яркохвостые кометы. Наш грех в падении в высоту. ― Он замолчал, глядя в глаза сбитой с толку Клэри, и горько усмехнулся. ― Подумай об этом, сестренка. … И она думает. Всю чертову ночь думает. Отключается уже тогда, когда за окном начинает светать, а Себастьян шлепает босыми ногами по коридору, направляясь в ванную. И судя по тому, как он ведет себя, когда Клэри просыпается через несколько часов, вполне вероятно, что этого разговора вовсе не было. И всё же. Эта фраза не отпускает её до сих пор. «...Наш грех в падении в высоту...» Что это значит? Что за глупое выражение? Что за метафора кроется в нём? ― Расскажи мне ещё раз о том, что ты подслушала у клуба. Клэри тяжело вздыхает и подавляет зевок, готовясь в пятый раз пересказать всё, что знает. Себастьян никак не мог избавиться от ощущения, что они что-то упускают — нечто очень важное — поэтому вновь и новь вынуждал её повторять одно и то же. Усталый мозг который день не способной выспаться Фрэй то и дело даёт сбой в непрерывной работе мысли, и она просто не спорит, позволяя Моргенштерну думать за двоих. Сам он сидит погруженный в размышления, устремив невидящий взгляд куда-то сквозь чашку с кофе, и на лице застыло выражение полной сосредоточенности и серьёзности. Брови, гораздо темнее платиновых волос, напряженно изломаны над умными черными глазами, а длинные ресницы чуть опущены, и солнечный свет, льющийся из окна, слегка золотит загнутые кверху кончики. Прекрати. Прекрати сейчас же на него пялиться. ― Тот, что ниже, говорил о шестерых нефилимах, ― Клэри смущенно отводит глаза и хмурится, припоминая малейшие детали, способные помочь распутать клубок. ― И о том, что всех Сумеречных охотников Конклав призовёт в Аликанте, чтобы... ― Он будет действовать ускоренными темпами. ― Себастьян кивает, словно соглашаясь с самим собой, и подносит чашку к губам. Не для того, чтобы сделать глоток отменного двойного эспрессо, просто типичный для него жест глубокой задумчивости: коснуться нижней губой края фарфоровой посуды, будто его холод и гладкость помогают лучше соображать. ― Детишки Разиэля любят слушаться большую мамочку, так что у него мало времени на создание армии. Давай дальше. ― Кто — он? ― уточняет Фрэй. ― Эвентуальный владелец Чаши, конечно же, ― спокойно поясняет Себастьян. Он раздраженно трясет головой, словно сетуя на то, что его оторвали от рассуждений, и фыркает: ― Не отвлекайся. Клэри украдкой смотрит, как он допивает остатки своего кофе и ловит кончиком языка последнюю каплю, скользящую по чашке, будто подтягивая к себе крючком маленькую рыбку. И тут же пугается тому, что вообще замечает подобные мелочи. То, что никоим образом не должно её касаться. То, что всегда будет излишней информацией. Но силы небесные, Себастьяна просто стало резко много в её жизни. До такой степени много, что она легко может назвать вкусовые предпочтения Моргенштерна, вроде того, что его кофе должен быть очень крепким и обязательно с одной ложкой сахара. А ещё он не завтракает. И любит красное вино гораздо больше, чем белое. И всегда разрезает яблоко на две половинки, прежде чем съесть. И терпеть не может корицу. Ангел Разиэль. С каких это пор ты стала замечать всё это, Кларисса? С каких это пор человек, которого ты лично называешь чудовищем, занимает твой разум? С каких это пор ты молча позволяешь ему варить тебе кофе по утрам и спокойно находишься с ним в одной комнате, не пытаясь как-то ему навредить? С каких. Это. Пор? Щеки густо заливаются краской, и девушка опускает голову, прячась за завесой из рыжих волос. Наверняка это просто усталость. Да, точно. Сознание цепляется за окружающие его детали, чтобы не отключиться окончательно, и это лишний раз намекает на то, что было бы неплохо поспать. И поесть — со вчерашнего дня в желудке не было ни крошки, удивительно, как это он не... Урчит. Клэри чувствует, что горит от стыда, когда колючий взгляд Себастьяна мгновенно прикипает к ней. Недовольный пустой живот вновь издает голодный звук, будто подтверждая, что он не шутит и не ошибся. ― Какого дьявола, Кларисса? ― звенящий голос Моргенштерна сердитый, почти злой. ― Ты не ешь. Не спишь. Сидишь на своей кровати, поддаваясь фрустрации. Хуже маленького ребенка, за которым глаз да глаз нужен. Мне что, посадить тебя на цепь? Приковать к себе и следить, чтобы ты вовремя удовлетворяла свои потребности? Что за херова тяга к саморазрушению? И в этот раз Клэри действительно растерялась. Если бы не тон, которым были произнесены эти слова, можно было бы с уверенность сказать, что Себастьян волнуется. Чуть ли не переживает за неё. Но это же идиотизм, верно? ― Тебе-то что? ― огрызается Фрэй. Она почти рада спасительной злости, царапающей горло своими тонкими и острыми коготками. ― Это что, забота? Себастьян кривится и выразительно фыркает. ― Не льсти себе. У нас слишком много дел, чтобы тратить время попусту, а твоё состояние явно замедляет всю работу. ― Он усмехается, хитро щурясь. ― Хочешь, могу попытаться приготовить тебе яичницу? Не обещаю, что не перепутаю ингредиенты и не приготовлю отраву, но всё же. У Клэри сводит живот от одной только мысли, что братец будет готовить ей завтрак, и она отрицательно качает головой. ― Не люблю яйца, ― бормочет девушка. ― Ты помнишь об этом. Моргенштерн закатывает глаза и поднимается со стула. Фрэй с удивлением наблюдает, как он идёт к холодильнику и упирает левую руку в бок, открывая дверцу. Темные глаза внимательно исследуют содержимое, и судя по цоканью языком, старший брат остается недовольным. ― Поздравляю, ― едко бросает он. ― Можешь похрустеть морковью, потому что больше ничего нет. Ох, нет. Есть ещё сельдерей. Дать? ― Не надо, ― не менее ядовито отвечает Клэри. ― Я не так уж голодна, на самом деле. Желудок в очередной раз рычит, обличая хозяйку во лжи. Предатель. ― Я слышу твою сытость, ― хмыкает Себастьян. Смотрит на сестренку тем самым своим тяжелым взглядом, который говорит, что возражения не принимаются. ― Собирайся. ― Куда? ― Устроишь мне показ мод, ― елейным голоском протягивает Моргенштерн, а затем уже серьёзно добавляет: ― В город, конечно. Даже я не настолько жесток, чтобы бездействовать, когда кто-то готовится умереть голодной смертью. Приказ. Опять. До скрипа зубов достало. Ну неужели нельзя быть повежливее? Клэри скрещивает на груди руки и упрямо выставляет подбородок. ― Никуда я не пойду. ― Пойдешь. ― Нет. Раздраженный вздох. Себастьян быстро приглаживает волосы и нервно поигрывает желваками, делая шаг к Клариссе. Холодок пробегает по позвонкам, когда черные глаза впиваются в неё. ― Не вынуждай меня переодевать тебя лично, ― говорит братец, чеканя каждое слово. ― Уж поверь, стыдно мне не будет.

***

― Я боялась, что ты его убьёшь, ― сообщает Клэри, протягивая Себастьяну упакованный в бумажный пакет мягкий и горячий хлеб. ― Серьёзно, ты, конечно, молодец, что сбил цену, но черт... Моргенштерн хмыкает и убирает хлеб в большой белый пакет к остальным продуктам. Они бредут по площади Бюрклиплатц, скупаясь на фермерском рынке, который устраивается здесь каждый вторник и пятницу. Себастьян десятью минутами ранее схлестнулся в споре с одним толстым усатым мужчиной, явно переоценившим старания своей миниатюрной жены, попытавшейся одернуть холеричного мужа, когда тот отказался уступить на пару франков двум молодым людям. ― Это хорошо, что я сегодня добрый, не так ли? ― с издевкой спрашивает братец, пропуская компанию что-то возбужденно обсуждающих подростков. ― В противном случае я бы добыл хлеб, но в Цюрихе стало бы на одного трупа больше. Клэри недовольно морщит нос и едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. ― Куда мы сейчас? ― спрашивает она, пробегая глазами по списку, нацарапанному скорописным почерком брата. ― Мы купили всё, что нужно. ― Лично я хочу кофе, ― отвечает Себастьян. ― На набережной есть неплохой бар, где... ― Он замолкает, глядя, как сестра с улыбкой качает головой. ― Что? ― Просто у меня такое ощущение, что ты знаешь каждую улицу любого города мира, ― говорит Клэри, вспоминая Париж и место-где-самый-лучший-горячий-шоколад. ― Где ты бывал ещё? Себастьян раздраженно передергивает плечами и что-то рычит по-немецки чуть не врезавшемуся в него мужчине в темно-синем костюме. Тот зло огрызается в ответ и продолжает свой бег. ― Я до этого года нигде не бывала, ― непонятно зачем делится Клэри. ― Мы с Саймоном хотели после школы поехать в Европу, а мама... ― она осекается, ожидая, что упоминание о матери в присутствии брата повлечет за собой гром, молнии и разверзнувшиеся хляби небесные. Но ничего. Только поджатые губы и хмурые брови, подсказывающие, что продолжать не стоит. Она и не продолжает. Украдкой посматривает на точеный профиль Себастьяна, идущего чуть впереди с двумя пакетами в руках, и молчит. Переводит взгляд на дорогу перед собой и думает о том, насколько всё-таки красив Цюрих. Даже сейчас он не теряет своего шарма, когда небо сланцево-серое от закрывающих его туч, а каштановые деревья так по-ноябрьски голы. В морозном воздухе остро чувствуется приближение зимы и скорый снегопад, и Клэри с удовольствием представляет, каким поистине сказочным, наверное, станет этот швейцарский город, когда брусчатые дороги, мосты и тропинки укроются пушистым белым покрывалом. Оживленная набережная реки Лиммат встречает Моргенштернов плотной толпой фотографирующихся туристов, гудением паромов и запахом сырости. Ветер здесь более холодный и сильный, и Клэри вскоре ощущает, что кончик веснушчатого носа у неё покраснел, а руки заледенели. Бар, расхваленный Себастьяном, действительно уютный со своей полутьмой и темно-коричневыми стенами, но он забит галдящими посетителями, и Клэри, получив свой бумажный стаканчик с кофе, тянет брата на улицу. ― Можем пойти... ― начинает Моргенштерн, закрывая дверь со звякающим колокольчиком. ― Давай просто прогуляемся? ― перебивает Клэри. ― Понимаю, что холодно, но я не хочу никуда идти. Вот так. Предложить врагу-номер-один погулять по городу — почему бы и нет, правда, Фрэй? Чокнутая. Совершенно чокнутая. Всему виной хорошее настроение и нежелание препираться, вызванное красотами Швейцарии и часом свободы вдали от дома. Просто глоток свежего воздуха, расчистившего сознание. Судя по вопросительно вскинутым бровям, Себастьян удивлен не меньше. ― Нужно только найти место, где нам не помешают. Я всё ещё думаю о тех двух нефилимах, ― он напрягся и брезгливо поморщился. ― И о Буррене. Здесь определенно есть связь, но я упорно её не вижу. Они спускаются по каменным ступеням ближе к реке и подходят к бетонному ограждению. Вокруг прогуливаются парочки, семьи с детьми, вечно спешащие одиночки, некоторые стоят у пирса в ожидании парома или сидят на деревянных белых лавочках с резными спинками. На одну из таких Себастьян водружает пакеты с продуктами и, взглянув на задумчиво пьющую кофе Клэри, достает хлеб. ― Тебе нужно поесть, ― серьёзно произносит он, предлагая ей еду. ― И не вздумай спорить — буду запихивать насильно. Клэри представила себе реакцию окружающих на скрученную блондином невысокую хрупкую девушку, закутанную в шерстяное серое пальто, и едва не рассмеялась. Да уж, зрелище было бы ещё то, путешественники бы рассказывали об увиденном даже внукам. ― Серьёзно? ― спрашивает она, копируя ироничный тон брата. ― На людях? Себастьян отвечает этим своим делай-что-я-сказал взглядом и не успокаивается, пока Клэри не выхватывает бумажный пакет из его руки. Оба опускаются на лавочку, и Клэри тихо радуется, что её пальто достаточно теплое ― крашенное дерево ледяное. ― Хорошая девочка, ― едко комментирует он, глядя, как девушка отщипывает кусок уже остывшей выпечки и отправляет в рот. Она оставляет без внимания колкость и старается жевать медленно и аккуратно, несмотря на волчий аппетит. Получается. С трудом, но получается. Вкус у хлеба потрясающий, и Клэри всерьёз начинает задумываться, стоило ли устраивать скандал пекарю, учитывая такое качество. ― Эти шестеро пропавших приходятся кем-то друг другу? Фрэй поднимает глаза на Себастьяна и, сделав глоток кофе, отвечает: ― Не знаю. Те двое просто говорили о количестве, но не уточняли о связи. И у того, у кого сейчас Чаша, не было никакой уверенности в том, что она подействовала бы, пока не... ― она хотела сказать «пока не провели эксперимент», но потом подумала, что это было бы слишком жестоко по отношению к несчастным пропавшим — а теперь, видимо, Темным — нефилимам. Нельзя так говорить о тех, кому испортили жизнь. ― Пока он не убедился, ― приходит на выручку Себастьян. Он кивает и усмехается своим мыслям. ― Знать бы, сколько точно пали в Буррене. Возможно, выживший и похитил Чашу. Хлеб становится поперек горла. Битва в Буррене — не то, что хотелось бы вспоминать даже по прошествии многих лет. Особенно, если образ гробницы и бело-синей горящей пентаграммы воскрешается в памяти словами Себастьяна. Но он прав. Глупо отрицать подобное предположение, тем более тогда, когда больше ничего не остается. ― Сколько было... там точно? ― негромко спрашивает Клэри, перестав жевать. ― Тридцать семь. Сердце ухает в пятки с той же скоростью, с какой вагончик аттракциона «Кингда Ка» летит вниз с максимальной своей высоты. Тридцать семь. Возможно, тридцать семь трупов по вине одного человека. Сидящего сейчас рядом. Клэри начинает тошнить. ― Столько смертей, ― в ужасе шепчет она, рассматривая свои дрожащие руки. Сердце пропускает удар и в следующее мгновение колотит, как заведенное, но тепла от этой кинетики нет. Кофе и хлеб перестают казаться такими вкусными. Взгляд Себастьяна, почуявшего перемену в ней, ощущается покалыванием на коже. ― Ну, давай, ― ехидно бросает он. ― Заводи песню о том, какой я бессердечный сатрап. И как же ты жалеешь, что не проткнула меня мечом. Или насколько было бы лучше, если бы Джослин не просто бросила меня, а придушила в кроватке. Давай, солнышко, не сдерживайся. Клэри резко вскидывает голову и открыто смотрит в глаза Себастьяну. Он издевается, конечно, опять издевается, но что-то в его голосе... Что-то в его голосе похоже на крик. Тот, что издают отчаявшиеся люди. Теряющие надежду. Люди, оказавшиеся на песчаном пляже острова после кораблекрушения в компании плещущихся волн и горького одиночества. Лишенные всего. Стоящие на самом краю пропасти. Фрэй кажется, что она может видеть, как соскальзывают его ноги, срывая мелкие камни и грязь. Как он пытается найти равновесие, балансируя руками, и не находит. Впервые в жизни, наверное. Такой открытый, нуждающийся, растворяющийся в смертельно-тихой тоске. И ей не хочется его толкать. Хочется подать руку, вытянуть на твердую почву, подальше от этого обрыва. Несмотря на верещащий голос разума. Несмотря на все убеждения, все гадкие слова, всю причиненную боль. Просто. Не дать. Ему. Упасть. Но не способна выдавить из себя ни звука. Будто лопнули голосовые связки. Она переводит глаза на хлеб и едва не смеется собственной донельзя глупой идее. Совершенно ненормальной в такой момент, до чертиков странной. ― Ты сегодня не ел. ― Что? ― недоверчиво, осторожно, будто обращается к умалишенной. Клэри и сама не уверена, что психически здорова. Иначе как объяснить этот... жест? Эту наивность, безрассудство, неправильность, несоответствие, вряд ли найдется особо точное слово, способное передать всю полноту картины. И где она только берет эту смелость, когда отщипывает кусок хлеба и тянет руку к губам вмиг окаменевшего Себастьяна? Сама не знает. В этот момент она вообще ничерта не соображает. Только думает о том, что, если он выплыл на пляж после крушения своего корабля, на улице слишком холодно. Он замерзнет без неё. ― Что ты делаешь? ― его голос нервный, взгляд бегает по лицу Клэри, выискивая первопричины такого несвойственного ей поведения. ― Что?.. ― Тебе нужно поесть, ― настаивает она, игнорируя крепко удерживающую её запястье руку. ― Давай. Я тебя покормлю. Себастьян упрямо поджимает губы и смотрит на неё так, словно Кларисса предложила превратить женский монастырь в бордель. Удивление, исходящее от него, нагревает воздух, и тот становится тягучим и липким, как патока. Это откровенный шок. От того, как легко ускользает из сильных, цепких рук контроль над ситуацией. И как плавно, играючи, как котенок, он ластится к рыжеволосой девчонке, продолжающей удерживать тонкими пальцами пористый белый кусочек с золотистой хрустящей корочкой. Клэри вздыхает и приподнимает брови. Не то насмехаясь, не то недоумевая. ― Себастьян, это хлеб, а не пассатижи. Я не собираюсь выдирать тебе зубы. А затем сцепляет коленями пакет с буханкой, шелестит, шаря в нём другой, свободной рукой, и отрывает кусочек хлеба, который тут же отправляется ей в рот. ― Видишь? ― спрашивает Фрэй, пережевывая. ― Это вкусно, попробуй. Он смотрит на неё, затем на её руку, которую рефлекторно перехватил своей. ― Я... ― слегка приоткрывает губы, и сестренка мгновенно этим пользуется, вталкивая злополучный хлеб. Себастьян возмущенно что-то мычит и зыркает на улыбающуюся Клариссу. ― Хороший мальчик, ― издевается она, с удовольствием глядя, как оскорбленный Моргенштерн работает челюстями. Ждет, пока он проглотит, и подносит новый кусок, который в этот раз встречается с гораздо меньшим сопротивлением. ― Только попробуй поспорить со мной, ― передразнивает сказанные Себастьяном слова. ― Впихну насильно. Его убийственный взгляд говорит: «Я тебе отомщу». Она едва сдерживается, чтобы не показать язык. ― Были те, кто не явился, ― задумчиво произносит Себастьян и, столкнувшись с вопросительно-выжидающим взглядом Клэри, с мученическим выдохом послушно открывает рот, позволяя себя кормить. ― Из Круга. Я знаю их всех. Фрэй становится действительно смешно от его сверхсерьёзного вида в такой почти комичный момент, и девушка прикусывает нижнюю губу, чтобы не разразиться хохотом. ― Их много? ― почти заставляет себя спросить, поскольку она, в отличие от старшего брата, совершенно не может сосредоточиться на проблеме. ― Тех, кто не явился. ― Пятеро. Их больше, но эти пятеро важнее остальных, ― уверенно отвечает Себастьян, старательно отводя глаза. Он хмурится, и Клэри прослеживает за тем, что заставило его так отреагировать. Парочка чуть поодаль. Коренастый короткостриженный брюнет в темно-зеленой парке и светловолосая девушка в красном пуховике. Оба жестикулируют и кричат, но сразу видно, кто нападает, а кто защищается: парень вскидывает руки и делает шаг назад, блондиночка же голосит и тычет в него указательным пальцем. Окружающие начинают обращать внимание на них, некоторые вовсе заинтересованно останавливаются, словно посреди улицы кто-то снимает очередную романтическую комедию о той самой вечной любви. Герои безымянные, но не суть. Она, выплеснув, видимо, все накопившиеся обиды, гордо разворачивается на высоких каблуках и уже собирается уйти, как вдруг Он резко хватает её за руку и разворачивает к себе. Что-то говорит, уже значительно тише, а златовласка смотрит на носки своих туфель и молча заливается слезами, пока не оказывается прижатой к крепкой груди парня. Брюнет что-то бормочет, гладя её по волосам и снисходительно улыбается, а затем целует. ― Пресвятые Всадники Апокалипсиса, ― резюмирует скептично выгнувший бровь Себастьян. ― И что это было? ― Сцена примирения, ― пожимает плечами Клэри. Она слегка тормошит брата, и тот, не отрываясь от влюбленных, уже на автомате раскрывает губы, принимая хлеб. ― И что, заткнуть поцелуем матерящую тебя всеми словами девицу считается комильфо? ― озадаченно спрашивает Себастьян. Фрэй медлит с ответом, будто пробуя его слова на вкус. ― Да-а... ― растягивает она, кивая. ― Можно и так сказать. ― Дожили, ― выдает Моргенштерн. Затем привычно фыркает, словно отмахиваясь от ненужных мыслей, и говорит: ― Навестим этих пятерых. Заодно узнаем, чем Конклав аргументировал свой приказ.