Rose and Dandelion

Каждый май начинается для меня одинаково на протяжении четырёх лет. Я достаю альбом, который мне подарила мать убитой Мадж, и внимательно разглядываю фотографии. Оказывается, Мадж обожала фотографировать. Она запечатлела на камеру каждый угол Дворца, каждого человека. И выглядит это, честно говоря, потрясающе. Я часто рассматриваю фотографию, сделанную в первый день. Мы с Питом кружимся в танце, и подол моей юбки пылает. Пит ухмыляется, а я хмурюсь. Но моей любимой фотографией стал другой снимок. Я, серьёзно, просто влюбилась в него. Снимок сделан на приёме в честь празднования Дня рождения Пита. Как раз в тот момент, когда я дарила Питу тот медальон. На этом снимке я улыбаюсь, мои глаза прикрыты, кажется, будто в жизни не бывала более спокойной и счастливой, чем в тот момент, а Пит смотрит на меня так, будто я не обычная девушка, а целая вселенная. Фотография удивительно-чёткая, так что я могу без зазрения совести наслаждаться красотой Пита. Я невозможно скучаю. Каждый чёртов день на протяжении четырёх лет я думаю о том, что сделала неправильный выбор. А затем включаю телевизор и смотрю на Пита — он появляется на вечерних интервью с Цезарем ежедневно, и понимаю, что сделала всё правильно. Молодой президент умно управляет страной, его ничто не отвлекает. Только вот, его глаза больше не светятся чем-то необъяснимым. Он удивительно спокоен и сдержан, и, конечно, в этом нет абсолютно ничего такого, что не вызывало бы уважения к президенту. Просто я потеряла того голубоглазого парня с кристально-чистыми мыслями, и это сжимает мою душу в невидимые тиски. За то, из моей жизни не исчезли Энни и Лиса. Они часто пишут мне письма, рассказывая о своих жизнях. Энни, не умолкая, щебечет о парне, который давно ей нравится. Однажды, она прислала мне фотографию. Финник Одэйр просто невероятный красавчик. И каждый раз девушка задаёт вопрос, на который я никак не могу найти правильного ответа. Да, я в порядке, чувствую себя отлично — ни кашля, ни насморка, но моё сердце… Оно будто застыло. Что-то в нём замёрзло, стало холодным и твёрдым, словно кусочек льда. Так что каждый раз мне приходится любезно уходить от темы, интересуясь чем-нибудь другим. И вот так уже четыре года. Со временем становится всё сложнее. Лиса же пишет мне из самого Капитолия. Она поступила в университет, собирается стать экологом. Когда я узнала, была безумно рада за неё и порывалась приехать и навестить. Привезти какой-нибудь подарок и помочь устроиться в общежитии. Но затем я вспомнила всё то, что произошло в Капитолий за те долгие полгода, что я провела там, и, ссылаясь на внезапную болезнь, отказалась приезжать. Лиса, конечно, расстроилась, но обижаться не стала, за что я ей безумно благодарна. Жизнь в Двенадцатом идёт своим чередом. После того, как Пит Мелларк стал новым президентом, жизнь в Дистриктах стала намного лучше. Люди больше не голодали, не умирали от холода и грязи. Дистрикт стал приличным местом для жизни. Школа и больница стали выглядеть намного лучше, их полностью отреставрировали, внутри появилось новое оборудование. Совсем старые дома были снесены, а на их место были поставлены новые. Чистые и аккуратные. Нам достался один из таких, и я не думаю, что это вышло случайно. Пит продолжает заботиться обо мне, и от этого мне становится в тысячи раз тяжелее жить в новом доме. Вина душит меня, заставляя скрываться в лесу, занимаясь охотой. Шахты стали безопаснее, теперь люди не бояться работать там. К тому же, смены стали короче, а денег стали платить больше, так что добыча угля в Дистрикте пошла в гору. Мама спустя год после смерти отца ожила. Я была так рада, что Прим испугалась, что я сошла с ума. Неудивительно. Я повзрослела и стала совсем другой. Больше не улыбаюсь, не плачу, даже не язвлю. Да я больше ничего делаю, только молчу и думаю. Постоянно. В общем, мама стала настоящим врачом. Она работает в больнице, помогает будущим мамам справиться со своей новой ролью. Я вижу, как ей это нравится. Если она счастлива, то счастлива и я. Примроуз выросла, стала совсем взрослой. Она больше не мой Утёнок. Эта взрослая девушка поражает меня. Удивительно умная и добрая, она напоминает мне отца. В сентябре Примроуз уедет в университет, прямо в Капитолий - будет учиться на врача. Мы с мамой невероятно гордимся ей, а она пожимает плечами и говорит:  — Это всё благодаря тебе, Китнисс. Ты подарила мне все эти возможности, а я лишь решила ими воспользоваться. В общем, наша жизнь кардинально поменялась. Но мне чего-то не хватало, чего-то, без чего я не могла чувствовать себя полноценной. Пару недель назад, когда мы праздновали моё совершеннолетие, Энни обрадовала меня великолепной новостью  — Мы с Финником собираемся пожениться! — воскликнула она, подпрыгивая на месте.  — Правда? Я так рада за вас! — я обняла сначала Энни, а затем Финника, — Когда свадьба?  — В конце следующего месяца! Я оторопела. Так мало времени на подготовку, как же они справятся?  — Нужна моя помощь? — участливо поинтересовалась я, сжимая тёплые руки Энни в своих ладонях. - Да, Китнисс, спасибо огромное! Я улыбнулась и пообещала, что приеду в начале июня. Мне нужно наконец отвлечься. Нужно перестать забивать собственные мысли одним-единственным человеком. Пора мне, наконец, отпустить его. Пора начать жить новой жизнью, а не воспоминаниями. *** Свадьба проходит замечательно. И прекрасная Энни, похожая на русалку, сотканную из солнечного света и морской пены, и Финник, словно заморский принц, влюбившийся в русалку, довольны. Гости, конечно, в восторге. Особенно от неожиданного гостя, появившегося на свадьбе. Пит Мелларк, собственной персоной, обвенчал жениха и невесту, пожелав светлой и лёгкой семейной жизни. Я, увидев его, чуть не потеряла сознание, но всё же смогла удержать себя в руках, всё крепче и крепче сжимая меж ладоней крошечный букет из нежно-оранжевых роз. Моё сердце прыгало в груди от каждой его улыбки, от каждого произнесённого слова, от каждого взгляда. Пит стал чуть выше, спина и плечи стали шире. Даже его голос, кажется, поменялся, стал ещё мягче, слаще, словно тёплая патока. После танцев на песке моя причёска вконец растрепалась, а щеки разгорелись от прыжков и разнообразных кручений. И всё, о чём я сейчас думаю, — это как бы освежиться. И, конечно, мои мысли не покидает их частый гость — Пит Мелларк. За весь вечер мы и слова друг другу не сказали, лишь коротко кивнули, улыбнулись и закружились в танце с незнакомыми людьми. Конечно, я часто поглядывала на Мелларка, натыкаясь то на широкую спину, обтянутую лёгкой белой рубашкой, то на тёплый взгляд голубых глаз. Я встряхиваю головой, выгоняя ненужные мысли из головы и направляюсь к морю. Оно просто потрясающее. Тёплое, как парное молоко, даже зимой — по крайней мере, так говорила Энни. Да, весь Четвёртый удивительно потрясающий. И зелёная трава, обсыпанная росой по утрам, и тёплыё-тёплые ночи на берегу моря, и запах соли повсюду — кажется, она просто въелась во всю мою одежду, в мою кожу и волосы, и ракушки, прибывающие с очередным приливом воды, разбросанные по всему берегу. А ещё Четвёртый не был похож на Двенадцатый. Здесь совсем не было угольной пыли, здесь люди не знали, что значит замёрзнуть насмерть, просыпались под звонкие крики чаек, а не под вой сирен, доносящихся с внезапно вспыхнувших шахт. Вода приятно щекочет голые лодыжки, и я думаю о том, что не хочу уезжать отсюда, не хочу возвращаться домой, туда, где всё начнётся по новой. Где я буду сжимать в ладонях жалкую фотографию, жалея себя, где я буду сидеть в доме у озера, плача о потере отца, где мне придётся каждый день проходить мимо дома умершей Мадж и думать о том, что это я виновата — из-за меня Мадж больше нет, где я, проходя мимо покосившихся от времени домиков, буду вспоминать запах краски и тёплые объятия отца. Но был ли у меня выбор? Я горько усмехаюсь. Это уж вряд ли. Примроуз совсем скоро уедет в Капитолий и, возможно, не вернётся совсем. И, наверное, ничто бы не держало меня там, если бы не мать. Я не смогу оставить её совсем одну. Смерть отца слишком сильно подкосила её, я всё ещё слышу, как она разговаривает с его фотографией перед тем, как заснуть. Теперь, когда она взяла себя в руки и почти вернулась к обычной жизни, мне не хочется нарушать её хрупкое душевное равновесие. Такая уж я — жертвую всем ради других. Я быстрым движением стираю слезу, скатившуюся по щеке. Бесконечная жалость к себе убивает меня изнутри. Я буквально ненавижу себя за это.  — Тут красиво, да? Я нервно сжимаю подол своего длинного платья, и не поворачиваясь, отвечаю:  — Потрясающе.  Я буквально чувствую, как Пит, стоящий прямо за моей спиной, усмехается.  — Ты стала совсем другой, — Пит подошёл так близко, что я, кажется, чувствую, как бьётся его сердце, — Повзрослела. А огонёк в глазах так и не погас. Я дрожу, делая шаг вперёд. Я чувствую себя зверьком, загнанным в клетку.  — А в твоих глазах больше нет огонька, — вдруг говорю я, неожиданно для себя, резко поворачиваясь. Пит улыбается. Его голубые глаза серебрятся в свете луны, и я замираю. Мысли в голове волнуются, и я не могу взять себя в руки. Не могу ответить, сказать что-нибудь колкое, что-нибудь отталкивающее.  — Ты похожа на розу, — вдруг говорит Пит, будто пропуская мои слова мимо ушей, — на чёрную розу. Такая красивая, нереальная и колючая. — я прикладываю руку к груди, туда, где сердце грозиться выпрыгнуть, а Пит снова оказывается опасно близко. - И, чёрт возьми, как же я люблю всё это в тебе, — он шепчет это прямо в мои губы, и не совладав с собой, целует меня. В поцелуе нет прежней нежности. Нет сладкой тягучести и страха. Теперь поцелуй требовательный, настойчивый. Руки Пита блуждают по моей спине, будто Мелларк пытается убедиться, что я — настоящая. Я улыбаюсь оттого, что чувствую. Мне, наконец, легко. И кажется, будто я на своём месте, там где должна быть.  — Я так скучала по тебе. — я мягко отталкиваю Пита от себя, и подушечками пальцев прикасаюсь к его губам. Они припухли от поцелуя, стали удивительно тёплыми. Мелларк улыбается, кивает и осторожно стирает мои слёзы тыльной стороной ладони. Я перехватываю его руку, и крепко сжимаю в своей. И отпускать её совсем не хочется. *** Я не выпускаю руку Пита из своей до последнего. Крепко сжимаю, пытаясь убедить себя в том, что всё это по-настоящему, что я не сошла с ума, не наслаждаюсь сладкими видениями больного разума. На перроне, где меня уже ожидает поезд, который довезёт меня до Двенадцатого, пахнет цветами и грустью. Пара, стоящая неподалёку от нас, крепко обнимает друг друга, и девушка слёзно обещает, что скоро вернётся. А я хмурюсь и горько улыбаюсь — жаль, что не могу пообещать того же Питу.  — Если захочешь, я могу писать тебе письма. — говорю я, отводя взгляд от его печальных глаз. - Да. — рассеяно бросает Пит, - Да, конечно. Я киваю, и тянусь, чтобы обнять Мелларка на прощание, но внезапно останавливаюсь. Так будет ещё тяжелее, ведь я просто не смогу заставить себя оторваться. Люди, стоящие прямо за нами начинают недовольно ворчать, и я грустно улыбаюсь, крепче сжимая ручку небольшого чемодана в руках.  — Прощай, Пит. Я разворачиваюсь, не дожидаясь ответа, и поднимаюсь по небольшим металлическим ступенькам в вагон. Миловидная девушка улыбается мне, принимая мой билет, и перехватывает лёгкий чемодан. Я сбивчиво шепчу благодарность, и вдруг слышу голос Пита.  — Я уже отпустил тебя однажды, — чувствую, как чужие ладони ложатся на мои плечи, — и не намерен повторять своих ошибок. Пит лёгким движением разворачивает меня к себе, и внимательно вглядывается в мои глаза.  — Останься со мной, Китнисс. Настойчивый шёпот проникает в каждую клеточку моего тела, согревая неведомым теплом, и я порываюсь вперёд, и крепко сжимаю Пита в своих объятиях. Чувствую, как его руки обвивают мою талию, прижимая ещё ближе к себе. Моё сердце бьётся так быстро, что я, кажется, задыхаюсь. Мысли в моей голове волнуются в бесполезных тревогах, и стаи мурашек бегут по спине, когда я отвечаю:  — Всегда. Пит судорожно выдыхает, а я улыбаюсь, позволяя слёзам вымочить его светлую рубашку. В моём сердце поселяется что-то новое, совсем непохожее на что-то знакомое. И я спешу назвать это верой в счастье. Я верю, что мы справимся. Справились однажды, получиться и теперь. И ни мои внутренние страхи, ни наше совместное прошлое уже не смогут помешать этому. Пит стал для меня чем-то особенным. Одуванчиком, выросшим посредине марта. Пит стал для меня символом возрождения, символом начала новой, счастливой жизни. Символом веры в лучшее, и надежды на что-то светлое, приятное. А я, наверное, так и осталась в его глазах розой, пускай с колючими шипами, но принёсшей ему что-то особенное, что люди, обычно, называют любовью. Мы — роза и одуванчик. Несовместимые, казалось бы, вещи, но ставшие, как ни странно, неотделимыми друг от друга. И теперь я готова сделать всё, чтобы этот странный, но такой красивый «сад» не увял. Я клянусь.