Fallen grandeur

Уважай каждого из нас, Будь дружелюбен, очисти сознание от негатива. Защити себя от опасности, Просто не позволь себя сломать. Negative — Black Light

Улыбайтесь друг другу, ведите себя хорошо и не ссорьтесь ближайшие три часа — таков залог спокойных мировых отношений. Жаль, правительству тяжело понять, как всё это чересчур просто и скучно. Нам больше нравится сыпать колкостями, ругаться матом, орать что-то про чужие «глупость, безответственность, эгоизм» и прочие пороки. Нам больше нравится шуметь так, что мы готовы развязать войны из-за стакана воды. Эй, ребята, не хотите ли немного размять косточки своих жителей и напитать землю кровью? Хей, у вас есть тысяча и одна возможность для этого! К примеру, Англию можно обвинить в шпионаже за Америкой (хотя все знают, что всё наоборот), а Россию — в употреблении наркоты (балтийский чай — потрясающая вещь, знаете ли!), иначе почему у него такой странный взгляд? А меня можно уличить в завышенном самомнении и хорошенько отлупить, чтобы показать, насколько я слаб. Нам нужна кровь, нам нужна жизнь, нам нужно что-то, на чём будут строиться отношения между нами. По этому принципу мы все и живём, изображая приличных людей в строгих, официальных костюмах, под которыми у кого-то рубаха со старомодным, но неизменно любимым узором, у кого-то — татуировка, у кого-то — любимая пижама, а у кого-то — шрамы. По этому принципу мы живём, стремясь докопаться до глубин чужой души, чтобы построить отношения. Очень весело. Весело и этому русскому ублюдку, так как он пялится на меня всё собрание и улыбается. Улыбается так, как умеет только он, — безобидно и угрожающе одновременно. Я игнорирую упорное желание доказать своё величие, съездить ему по роже и всё гадаю, как Англии удаётся почти спокойно и невозмутимо сидеть рядом с ним. Я всё гадаю, когда же это кончится. Простреленное плечо ноет, сломанный пару дней назад нос — тоже. Мне хочется сделать что-то подобное с каждым, кто находится в зале, кроме Италии, Японии и моего брата. Но проигравшие здесь мы, поэтому права слова не имеем. Теперь нас никто не будет слушать. Нас, развязавших (проигравших) Вторую Мировую войну, скорее уткнут носами в землю и будут избивать до потери сознания. Нас будут презирать и ненавидеть. Самое дерьмовое то, что мы (по крайней мере, я и Италия) почти признаём свою неправоту, но и от убеждений не отказываемся. Это самое паршивое лицемерие, которое я видал в жизни. Блевать тянет. Хотя, может быть, это просто в организме у меня непорядок. [Всё, Гил, хватит, не ври себе. Мы все прекрасно знаем, что у тебя там не то что порядка нет — там ничего нет. Ну, кроме гниения, конечно же]. Это собрание — адская пытка, но, к счастью, или же наоборот, последнее в моей жизни. В этом я точно уверен. Нас собираются разделить. Меня. Собираются. Оторвать. От. Брата. А я губ не могу разжать. Возразить не могу! Я могу только проклинать всех сидящих вокруг, а особенно — этого русского ублюдка, который скалится всё собрание, как маньяк, который буквально пронзает меня взглядом. К середине встречи (а точнее Страшного суда для меня и моих союзников) я готов возобновить военные действия и надавать по роже хоть кому-нибудь. К середине собрания я на грани истерики. — Германия, подтверждаешь ли ты факт разъединения тебя и Восточной Пруссии? — сухо и безразлично произносит Англия, перекладывая и перебирая бумаги. Он устал, ему хочется домой, ему хочется выпить чаю. Ему плевать. В конце концов, не он проигравший (не в этот раз), не его ждёт чёртова куча лет дерьмовой жизни. Брат молчит, смотрит, будто сквозь всех, кусает губы, и я знаю, что он хочет извиниться передо мной. Он хочет рвануться, возможно, даже порвать все эти официальные бумаги, обнять меня, наверное, тоже — сделать хоть что-нибудь. Но совершает он совершенно обратные действия. — Подтверждаю, — глухо и рычаще говорит он, цепляясь пальцами за столешницу. Англия смотрит долго, а затем протягивает ручку и бумаги, будто бы говоря: «Ну, давай же. Отрекись от брата, что воспитал тебя (прямо как Америка когда-то)!» Брат щурится и часто моргает, а затем смотрит на меня, грея ручку в пальцах. Я без особых проблем могу выдержать любой долгий взгляд, но не его. «Прости, Гил, прости», — читается во взгляде отчаянное послание. Я двигаю плечами, совсем чуточку морщусь от боли и киваю. Чернила портят бумагу за секунды. Широкий росчерк подписи расцветает на листе. Теперь я официально не существую. Теперь со мной можно сделать всё, что угодно. Я почти теряю самообладание. Страны ещё некоторое время обсуждают что-то несомненно «важное», но я не слышу их. Я чувствую ненависть и почему-то отчаяние. Сердечный сбитый ритм отдаётся в ушах, кончики пальцев покалывает от напряжения. А когда я перевожу взгляд в другую сторону, то вижу жуткие застывшие глаза Брагинского. Я не могу назвать их цвет и оценить их по какой-нибудь шкале, но я могу с уверенностью сказать, что это — глаза дьявола. Я сжимаю зубы и презрительно кривлю губы. Он улыбается. Я одними губами произношу проклятие. Он улыбается. Я вскакиваю и бросаюсь к нему (хотя меня тут же усаживают на место, ударяя локтем в рёбра). Он улыбается. Он улыбается. Я отчаянно матерюсь, меня и мирно, и угрозами призывают к сохранению порядка, но я посылаю их. Дар речи возвращается, и я готов кричать без перерыва. Организм, правда, не согласен; из горла вырывается жалкий хрип. Я дёргаю руками; наручники плотнее прилегают к коже и растирают зажившие ссадины. Скоро кожа лопнет, потечёт кровь. На плечо ложится тяжёлая тёплая рука. Я уже знаю, что это Брагинский. Больше некому, даже Польше. Лукашевич отчего-то слинял, как только разрешили уходить. А ведь часть моих территорий теперь принадлежит и ему. — Пошли, — ласково говорит этот чёртов коммунист, но я даже не собираюсь подняться со стула. Его рука сдавливает плечо сильнее, мои губы произвольно кривятся от боли, — тебе же лучше, Байльшмидт. Я считаю, что в этой ситуации нет благоприятных исходов, но всё же иду наперекор себе и поднимаюсь на ноги. Они позорно дрожат, но Брагинский держит уже мой локоть достаточно крепко, чтобы я не упал к его ногам. Брагинский находится ко мне достаточно близко, чтобы я мог почувствовать силу, исходящую от него, и запах крови, пропитавший его всего.