Fallen grandeur

Дом Брагинского — это самое странное место, где мне приходилось бывать. Здесь есть изувеченный бомбёжками яблоневый сад, здесь есть три субтильных молчаливых прибалта, и здесь живут также две его сестры, одна страннее другой. Ольга почти всегда улыбчива и кротка, читает книжки из старой библиотеки и любит готовить. Она часто плачет вечерами, часто видится слабой и размягчённой, но когда я почти ударил насмешливо улыбающегося Брагинского, она остановила мою руку и твёрдо, серьёзно сказала: «Не надо, Гилберт». Это было слишком странно, чтобы я мог что-то ответить. А вторая, Наталья Арловская, попросту безумная. Я точно знаю, что в складках этого синего платья, скроенного по старой моде, есть нож. Я знаю, что она тронулась рассудком после стольких войн на веку. Я знаю, что она ненавидит меня и брата за крошку-Хатынь и ещё десятки таких же деревень. Я знаю, что мы с ней не уживёмся в одном доме. Дом Брагинского — это самое странное место, где мне приходилось бывать. Снаружи и с первого по второй этаж — это аккуратный и чистый дом, старый и во многих местах всё ещё повреждённый. На моих губах расцветает болезненная, но довольная ухмылка, ведь это всё — мои следы, мои победы. Брагинский будто специально идёт медленнее, позволяя мне насладиться видами. Однако иллюзия моего величия рушится, когда меня ударом руки спихивают вниз, и я даже вскрикиваю от неожиданности и боли. Кости ломит от ударов о ступени. Слышится лязг замка, и я оказываюсь в чернильной, непроницаемой тьме. Осознание того, что меня заперли в какой-то дыре, приходит слишком быстро, и я, крепче сжимая зубы, неловко ищу наощупь ступени, карабкаюсь вверх и начинаю долбить кулаками в дверь. Ответом мне становится сильно приглушённый смех. Горло саднит из-за сдерживаемого крика, и я срываюсь. — Чёртов русский ублюдок! — костяшки пальцев больно невероятно, но меня это не останавливает. — Так это теперь будет?! Выпусти меня! — голос дрожит и балансирует на грани срыва. По рёбрам искрами скользит злость и гнев. Я кричу и ударяю руками по, кажется, непробиваемому железу ещё несколько минут. Брагинский меня игнорирует.

***

Страны почти не ощущают ход времени. Пять, десять минут для них — ерунда. А сейчас я не рад такому умению. Когда ты сидишь в полной темноте и тишине, развивается паранойя, обостряется слух, а ощущение времени искажается и притупляется. Для стран это губительно. Как ни странно, ни голода, ни жажды я не чувствую. Внутри меня просто пусто. Звенящее и хрупкое ничто. Но чувства и желания ещё есть. И сейчас я хочу одного — услышать чей-нибудь голос. Это станет моим мини-спасением, ибо вчера (наверное, вчера) я разговаривал с самим собой. Когда слышится лязг замка, я благодарю Бога. Но потом, когда я слезящимися от света глазами наконец различаю лицо пришедшего, я понимаю, что мои молитвы слышал насмешник-дьявол. На лице сам собой появляется хищный, агрессивный оскал, а руки сжимаются в кулаки. — Чего припёрся, русский ублюдок? — шиплю я сорванным голосом. Я почти не вижу лицо Брагинского, но я точно знаю, что он ухмыляется. Но также я точно знаю, что рана на под его лопаткой всё ещё кровоточит. — Проверить, не сдох ли ты ещё, — невозмутимо роняет коммунист, а я ощущаю его взгляд слишком сильно, чтобы мурашки не пробежали по позвоночнику. Я опускаю голову, задерживая дыхание на несколько секунд. За эти секунды Брагинский спускается до моего уровня, а затем грубо хватает за локоть и поднимает на ноги. — Пошли, — скалится, — тебе же лучше, Байльшмидт. Чувство дежавю прошибает всё существо. И я практически покорно иду за русским ублюдком. В коридоре я замечаю календарь. День прибытия в эту обитель скорби и уныния — 25 февраля. Сегодня уже седьмое апреля. Я просидел в подвале сорок один день. Не так уж много, учитывая моё заключение в тюрьме… За столом на кухне сидит вся разношёрстная компания: Литва, Латвия и Эстония, хмурая и безупречная Беларусь, усталая Украина. Увидев нас с Брагинским, она едва заметно кивает, и морщинки на её лбу разглаживаются. Скорее всего, она та причина, по которой Брагинский выпустил меня. Как ни странно, есть не хочется. Я сижу над тарелкой, полной скудной, но вкусно пахнущей стряпни, и испепеляю своего всё-ещё-противника злым взглядом. А он, как обычно, улыбается. Надо сказать, что наручники с меня всё ещё не сняли, и кожа на запястьях уродливо зарубцевалась. Я не ем — пальцы дрожат, а скованными между собой руками вилку или ложку особо не подержишь. Брагинский замечает, как я тихо цыкаю, и усмехается, наверное, самой гаденькой своей улыбочкой из всех. К еде я так и не притрагиваюсь, лишь кое-как выпивая несколько стаканов воды. Этот чёртов коммунист почти всё время пронзает меня взглядом, а потом, по окончанию трапезы, опять ведёт куда-то. Я, матерясь и на немецком, и на английском, и даже на русском, едва могу поспевать за ним. Россия только ухмыляется. Этот ублюдок приводит меня в просторную комнату с кроватью, огромным окном и всем остальным, необходимым для комфортной жизни. Только я даже не радуюсь, ведь даже ребёнку ясно, что это всё один сплошной наёб. — И куда ты меня притащил? — неохотно спрашиваю я, поводя плечами и чувствуя сильный дискомфорт от того, что русский стоит прямо за моей спиной. — Допустим, в твою новую комнату, — его акцент звучит грубо, грубо даже для немецкого. Мне не хочется его слышать — только не то, как он уродует мой язык так, как я уродовал его Родину. Брагинский выходит вперёд меня и ложится на кровать, раскинув руки. — Не верю. И никогда не поверил бы тебе. Если бы у меня был пистолет, то я бы уже выстрелил. Но сейчас я абсолютно беспомощен и удивляюсь, как ещё стою на ногах. — Не зарекайся, — улыбается приторно, — могу поспорить, через пару месяцев ты будешь верить мне так, как никому другому. Я смеюсь. Впервые за последние два года. — Ты самый настоящий сумасшедший! — выплёвываю я и разворачиваюсь к двери, намереваясь свалить хоть куда-нибудь. Но меня останавливает фраза Брагинского: — Куда собрался? Твоё место теперь здесь, со мной. Я давлюсь воздухом. С ним? У него что, вообще крышу сорвало? — Ты же вроде говорил, что это моя комната. — Я не поворачиваюсь к нему лицом — ещё одна его улыбка, и желчь, толкущаяся в моём желудке, выплеснется на его сапоги. — Я забыл про одну маленькую деталь: эта комната принадлежит ещё и мне. Так что выбирай, Гилберт: сырой подвал или же светлая чистая комната. К тому же, мне просто некуда тебя селить — ты ведь всё разрушил, — явно издевается этот ублюдок. — Bastard, — презрительно говорю я, пытаясь принять решение. Ни в подвале, ни здесь мне жить не хочется, однако… — Байльшмидт, третьего не дано. Я ссаживаю кожу на руке, ударяя ею по косяку и принимая, возможно, самое ошибочное решение в своей жизни.