Пациент № 1

20 недель

POV Bill - Мы почти вернулись в норму, - помощница опустила мне на стол толстую пачку. - Это медицинские карты тех, чьи операции будут завтра, а это, - на стол опустилась вторая точно такая же пачка, - тех, кого мы прооперировали сегодня, - она выжидающе уставилась на меня, а я на нее, не понимая, что ей еще надо. И это начинало раздражать. - Герр Каулитц, - наконец-то решила заговорить она, - уже семь вечера, я могу быть свободна? - Да-да, конечно, - я рассеяно кивнул. В последнюю неделю у меня сбились внутренние часы от этого адского ритма существования, но еще пара дней, и все должно вернуться в привычное русло. Пока девушка выходила, я подтянул поближе к себе первую пачку и распахнул карту, которая лежала сверху. Аккуратно набранные на компьютере строчки расплывались перед глазами. Семь операций за день - даже для меня это слишком, но после произошедшего пару дней назад разговора с Арни, который весьма не тонко намекнул, а точнее выдал в лоб прямым текстом, что его очень и очень не устраивает моя работоспособность в последнее время, и не его одного. Поскольку снятые с меня срочные операции перевешивали на моих коллег, пока я был занят своим проектом. Этот недовольный ропот мог иметь не очень приятные для меня последствия, поэтому пришлось оторвать чуточку своего драгоценного времени от странно ведущего себя мальчишки и заняться текущими делами. Хотя на деле это значило почти совсем оторвать себя от подопечного, встречаясь с ним лишь во время утренних осмотров. Его поведение все еще заставляло настораживаться, словно в нем боролось два совершенно разных человека, и одному было неимоверно интересно то, что происходит с ним и его ребенком, а второму было абсолютно безразлично. Я даже консультировался с Густавом еще пару раз, испугавшись того, что на нервной почве после всего пережитого у него началось раздвоение личности, но тот меня успокоил, сказав, что после стресса некоторые отходят очень и очень долго даже в комфортных психологических условиях, а уж мы-то о комфорте позаботились. Я не говорю о Лекс, которая носится с мальчишкой как курица с цыпленком, но даже у меня улыбка уже приросла к лицу и не слазила, когда я ежедневно утром, после пары ночных операций и выматывающего обхода, смотрел на это нелепое толстопопое создание: сказывался срок, и он теперь порядком подрастерял стремительность движений, начав двигаться плавно, словно... беременная женщина. Вот только эта плавность движений никак не вязалась с какими-то холодными и замученными глазами, как у загнанного зверька. Даже когда он улыбался, в глубине карих озер продолжали всплывать печально-настороженные искорки. Да и вообще, он ко всему относился недоверчиво, очень неохотно шел на контакт, на вопросы чаще всего отвечал односложно и без особого энтузиазма, а прогулки предпочитал совершать в одиночестве, если же я навязывал свою компанию, то весь час наедине с ним меня преследовало ощущение, что беседа не клеится. Хотя... это не было ощущением, так оно и было. А увидеть его искреннюю улыбку было чем-то из разряда фантастики. С этим, конечно, предстояло разбираться, но потом, после того, как кончится бесконечная череда операций, тем более что пока психическое состояние не влияло на физическое, на него можно было не заморачиваться. Со вздохом я начал просматривать результаты очередной томографии, чтобы завтра сделать правильный разрез. От бумаг меня отвлек стук двери. Я поднял глаза на бесцеремонно вошедшего, который не догадался элементарно постучаться в дверь, и едва не подавился своим раздражением на этого человека: по направлению к столу по кабинету шла моя мать. Не произнеся ни слова, она села в кресло напротив, пока я гадал, что ей тут надо, хотя о цели ее визита можно было легко догадаться, вернее, я даже ожидал его. - Здравствуй, Вильгельм, - в ее голосе не было даже тени прежней силы, как и на лице не было даже иллюзии красоты, которую она обычно пыталась создать. Жалкая, старая, обрюзгшая, не накрашенная, с синяками под глазами – в этой женщине едва можно было узнать мою мать. - Здравствуй, - после последней нашей встречи мне почему-то даже не хватило сил обратиться к ней «мама», да и догадки о цели ее визита не давали покоя. - Вильгельм, нам нужна твоя помощь… - только начала она, а я брезгливо поморщился: иногда так мерзко постоянно оказываться правым. - Нам? - вздергиваю бровь, прекрасно представляя, КОМУ из нашей семьи сейчас просто панически нужна помощь. - Энни, Билл, - я даже вздрогнул, услышав такое обращения из ее уст. Она так редко называла меня по имени… - Ты же понимаешь, было бы просто замечательно, если бы ты со своим адвокатом забрали показания и отказались от выступления на суде. - Что? - я чуть со стула не упал от удивления. - Может, мне еще пойти и взять всю вину на себя? - саркастично хмыкаю, но мама, кажется, не поняла юмора. - Нет, но еще было бы неплохо, чтобы ты нанял ей хорошего адвоката, - в этот момент я не сдержался, и расхохотался, громко и со вкусом, под ее недоуменным взглядом. - Вильгельм, что здесь смешного? - ей пришлось повторить вопрос пару раз, прежде чем я нашел в себе силы успокоиться. - Ты соображаешь, что несешь? - почему-то мне больше не хотелось с ней играть в вежливость, тем более что я прекрасно понимал, в каком сейчас зависимом от меня положении находилась моя семья. И получал от этого несказанное удовольствие. - Вильгельм, что за тон? - тонко выщипанные брови высоко взлетают вверх. - Боже, - фыркаю, - я ни за что в жизни не буду помогать ей, она же чуть мой проект не угробила вместе с карьерой! - Но она твоя сестра, - робко попыталась вклиниться мать. - И что? Знаешь, я даже не уверен, что она моя сестра… - Вильгельм! - для полноты ощущения праведного гнева ей не хватало только подпрыгнуть в кресле. - Мало ли с кем ты ее нагуляла. Или меня, - я пристально смотрел ожидая реакции, и по ее вытянувшемуся лицу понял, что попал в точку. - Да как ты смеешь?! - всплеснула руками мать и соскочила с места. - А я тебя еще защищала перед отцом, выродок! - выплюнула она, а я только спокойно и безмятежно улыбнулся ей в лицо. - Ты даже нашу фамилию не достоин носить! - А что же вы такие достойные уже третий год на мои деньги живете? - я не смог удержаться и не задать ей этот вопрос. - Да ты… да ты… - она тяжело дышала, силясь подобрать слова, но, очевидно, словарный запас аристократки исчерпал себя, - и это тебя я называла сыном! - Можешь больше не называть, - равнодушно бросаю, а внутри все сжалось, как перед прыжком. - И не буду! Ты больше не член нашей семьи, - выплюнула она и, развернувшись на каблуках, пошла на выход. Я дождался, пока цоканье шпилек утихнет, и произнес в пустоту: - Не больно-то и хотелось… - хотя пустота внутри свидетельствовала об обратном. Услышать такое от матери было больно несмотря ни на что. Но я ни за что не собирался помогать этой великовозрастной идиотке, носящей статус моей сестры, и не только из вредности, но и потому, что она по своей дурости реально чуть не угробила мой проект. Думаю, что годик или два в исправительной колонии общего режима пойдут ей только на пользу. Что-то серьезное ей и так не светило, ведь она не была даже полностью в курсе происходящего. Хороший адвокат мог бы ее отмазать, но у моих давно обнищавших родителей денег на него не было, а государственный защитник вряд ли будет сильно напрягаться, если она, конечно, не рассчитается с ним натурой. Внутри начала образовываться привычная пустота. Только теперь, впервые за многое время, она требовала, чтобы ее заполнили. В студенческие годы в этом деле прекрасно помогал алкоголь, а сейчас… Я со вздохом закрыл карту пациента, решив, что разберусь с этими бумажками позже. А сейчас не мешало бы уделить время моему драгоценному подопечному, тем более что ему пора снова приступать к занятиям спортом, правда теперь по совсем другой программе: множество упражнений, которые я специально подбирал, советуясь с врачами-гинекологами, работающими на курсах для беременных, и просто с большим опытом и хорошей репутацией. POV Tom Еле сдерживаясь от раздражения, я дергал собачку на куртке, которая ну никак не желала тянуться вниз. Живот был таким огромным, что с ним было неудобно не только спать, но даже ходить, а уж про то, как я теперь натягивал на него словно моментально ставшую малой одежду, лучше промолчать. Наконец-то молния с треском расстегнулась до конца, и я аккуратно повесил куртку на крючок. Следом за ней туда же отправился теплый свитер. Через пару минут – надавившие красные полоски на коже джинсы. Больше всего на свете сейчас хотелось попросить у Лекс стакан теплого молока, забраться под одеяло, постараться усесться так, чтобы не ныла спина, и не затекали ноги и дочитать книгу Маркеса с говорящим названием «100 лет одиночества». Я ее начал читать, потому что… потому что зацепило название. У меня действительно такое состояние, будто я тысячу лет в одиночестве. Кажется, еще чуть-чуть, и ты захлебнешься в нем, потому что дышать уже невозможно, невозможно трудно и больно строить из себя неприступную крепость в ответ на их дружелюбие… ведь так хочется, так хочется с кем-нибудь поговорить, и не о ребенке, не о здоровье, не о том, как я себя чувствую, а просто о чем-нибудь отвлеченном – о кино или музыке. Мне кажется, что я скоро сойду с ума в этой изоляции, не выдержу и снова пойду навстречу этим предателям и палачам, а этого до слез не хотелось. Внутри меня давно поселился липкий комок ужаса, который каждый раз словно взрывался, как только кто-то из них оказывался близко ко мне, потому что теперь я прекрасно представлял, что они могут сделать с моей девочкой все, что им захочется, а я ведь… я ей уже придумал имя. Я со вздохом начал переодеваться в спортивные штаны, которые тоже уже очень ощутимо жали в бедрах и талии. Начинался новый этап мучений – занятия с герром Каулицтем. Мне даже страшно было предположить, во что все это могло вылиться, если учесть, что при виде этого человека во мне начинали бороться два чувства – панический страх и холодная ненависть, а проклятое тело реагировало так, что… POV Bill - Ложись, - киваю мальчишке на уже расстеленный коврик и, поймав его недоуменный взгляд, поясняю: - на спину. Пока он укладывался, я встал на колени рядом с ним. Выступающий животик, так хорошо обтянутый футболкой, приятно радовал глаз. - Ноги согни в коленях, - я с улыбкой наблюдал, как он неуклюже сгибает ноги. Вообще за ним в последнее время было довольно любопытно наблюдать: он вел себя так, будто у него уже огромный живот, хотя на самом деле это было только начало. – Ступни на ширине плеч, - он не очень успешно попытался расставить ноги. - Я помогу, - я расставил его ноги на нужной ширине. - Руки в замок и под голову, - я дождался, пока он это сделает, - а теперь прогибаешь позвоночник и поднимаешь таз. Так высоко, как можешь, - я внимательно наблюдал за выгнувшейся спинкой мальчишки и сосредоточенно закушенной губой. Его бедра приподнялись на сантиметр и тут же плюхнулись обратно. - И? – я выгнул бровь. - Не могу, больно, - выдавил он. - Где больно? - неужели с этим несчастным созданием опять что-то случилось? - Вот тут, - его ладони легли на бока. Так, все понятно: круглые связки, еще не привыкшие к постоянно увеличивающемуся весу. - Ничего страшного, это медленно растягиваются связки, - я улыбнулся, - возвращай руки на место, продолжаем. - Но... - попытался возразить мальчишка. - Никаких «но». Это очень необходимо тебе и твоей малышке. Чем больше будешь заниматься, тем легче тебе будет ее выносить, - вздохнув, подопечный вернул руки на место. - Я помогу тебе, - не долго думая, я просунул руки под его бедра. - На раз-два. Раз, - я помог ему приподнять ягодицы и чуть задержать в воздухе, - два, - ладони, а вслед за ними и потолстевшая пятая точка подопечного опустились на пол, - и еще раз, - только на десятый раз до меня дошло, что мальчишка так покраснел и тяжело дышит вовсе не от физической нагрузки, о чем весьма недвусмысленно свидетельствовали обтягивающие спортивные штаны, но я не спешил прерывать упражнение и убрал руки только тогда, когда мы сделали положенные двадцать раз. За ним было так любопытно наблюдать, что я и не подумал прервать занятие: - Теперь поставь ноги вместе, стопы максимально близко к бедрам, - я снова помог ему принять исходное положение, продолжая внимательно за ним наблюдать, - кисти рук к плечам. На «раз» поднимаешь и выпрямляешь руки и ноги, на «два» – возвращаешь в исходную позицию. Все понятно? - красный мальчишка только кивнул в ответ. И это его смущение, неумелые и неловкие движения, небольшой животик и разливающееся во все стороны робкое возбуждение без остатка заполнили пустоту внутри меня. Все-таки все мои наблюдения были верные, и эти психологи не намудрили со стокгольмским синдромом – он действительно имел место быть, в чем я убедился здесь и сейчас. POV Tom - И последнее на сегодня, - привычно-спокойный голос куратора впервые за время часовой пытки принес мне радость. Неужели все это закончится? Я и не думал, что обычная вечерняя гимнастика может превратиться в такое. Он меня касался везде, где только можно, его присутствие, такое близкое, что я чувствовал его тепло и запах, сводило мое тело вкупе с разумом с ума. Я прекрасно знал, что он видит мою реакцию на него, и от этого становилось еще противнее от себя. Так стыдно… Я же его ненавидеть должен за все, что он сделал, но… мое сердце и тело были против, судорожно захлебываясь в эмоциях, когда он был рядом. Но как можно сдержаться, когда его ладони, такие теплые, скользят по голой коже голени или сжимают бока, или, еще того хуже, попу, словно специально. И за это я ненавидел его еще больше. - Иди сюда, - этот приказ заставил меня вздрогнуть, но перечить ему было себе дороже. Тем более нельзя не признать, что гимнастика была не такой уж бесполезной: все мышцы приятно ныли, спину и ноги не сводило, и вообще я чувствовал себя словно отдохнувшим. Я подошел к нему, куратор развернул меня лицом к зеркальной стене, вызвав новую волну дрожи, хотя тело, по всем законам жанра, должно было уже привыкнуть к его прикосновениям. - Скрести на груди руки, - я тут же выполнил не такое уж тяжелое требование, - и расслабься. Я постарался. Но от того, что его руки обхватили меня тугим кольцом на уровне груди, от горячего дыхания в районе шеи, и окатившей волны тепла и запаха, резко сбивалось дыхание. И то, что он оторвал меня от земли стало неожиданностью. Позвоночник протестующее хрустнул, и меня поставили на место. - И еще раз, - прошептали его губы на ухо, опаляя горячим дыханием, и он снова заставил мои пятки оторваться от земли, а позвоночник хрустнуть. - Легче? - от того, что он отошел на пару шагов, легче не стало. Но Я прислушался к себе, поняв, что и правда стало легче, кивнул. - Ну, на сегодня все, завтра повторим, - улыбнулся куратор, а я с каким-то ужасом и мазохистским удовольствием подумал, что буду ждать этого завтра. Несмотря ни на что. - Спасибо, - губы сами собой растянулись в ответной улыбке, и по своему отражению я понял, что все, моральная стена не выдержала физической атаки и пала, разрушая в мелкую пыль недоверие, страх и превращая все такие гармоничные самодоводы в кучу хлама. А я ведь так и не услышал о произошедшем из его уст. Все, что было в моей голове все это время, строилось только на смутных воспоминаниях и том, о чем мне рассказала Лекс. И только сейчас я понял, насколько все это было глупо – не спросить ни о чем у герра Каулитца, который уже уверенными шагами на своих огромных, внушающих ужас каблуках шел к выходу из зала. Ведь он всегда, несмотря ни на что, говорил мне всю правду, как есть, значит, и сейчас скажет. - Герр Каулитц, - он обернулся так резко, что я вздрогнул, - а что случилось с теми, ну, кто меня… - я ненавидел в этот момент свой заплетающийся язык, - похитил? - Ты уверен, что хочешь это знать ? - куратор поджал губы и сделал пару шагов. Если бы я не знал о его железном спокойствии, то сказал бы, что он нервничает. - Да, - мне действительно надо было услышать это еще раз, из первых уст. - Карстен Гессель был убит при задержании, Марта и все остальные сидят в изоляторе предварительного следствия, ожидая суда, который будет через две недели, - ничто в его лице не давало даже намека на то, что он сейчас врал. - Не беспокойся, их всех упекут надолго за решетку, им просто так не сойдет с рук то, что они с тобой сотворили - его ноздри раздулись, глаза сузились и потемнели от ярости. И в этот момент я понял, что я действительно дурак, полный. Вместо того чтобы мучиться и строить домыслы, надо было просто спросить у него. И все. И ничего бы не было. Не было бы так больно и страшно жить эти недели. Герр Каулитц никогда раньше мне не врал и он ни за что не отдал бы меня никому другому, никогда. Просто… просто надо было не играть в это идиотство, а спросить у него самого. На меня накатила просто волна вселенского облегчения, и мир встал на свои места. Я – дурак, а герр Каулитц – хороший, и от этого хотелось смеяться. Я улыбнулся и поднял на него глаза… и только тут понял, что мы стоим вплотную друг к другу, настолько, что я чувствовал его запах: мужские духи, хлорка и какие-то лекарства; и ощущал тепло, исходящее от него, так близко, что внизу живота снова заныло. И как я мог подозревать его, если он был единственным в мире человеком, с которым несмотря ни на что мне было спокойно? Только рядом с ним я чувствовал, что мы в полной безопасности и с нами точно ничего не случится, а ведь надо было всего лишь спросить. И все.