Что русскому хорошо, то немцу смерть

И нету счастья в личной жизни Проходят зря мои года Ну где ж ты, принц мой заграничный? Приезжай поскорей, я жду тебя Amarican boy, American joy American boy for always time American boy, уеду с тобой Уеду с тобой, Москва прощай (Американ бой - Комбинация) Дорога была невыносимо неровной, бугристой, то и дело кузов подбрасывало на кочках, грозя пробить подвеску. Уснуть было практически невозможно, но, к разочарованию Костика, и так-то не особенно разговорчивый попутчик все же отрубился и стал без конца клевать носом. Из-за разницы во времени, - проницательно решил Костик, представляя, насколько хватает фантазии, далекую Германию. На ум приходили в основном строчки из Раммштайна, когда-то переведенные всем поселком, и знакомый по службе белобрысый немец. Попутчик тоже был блондинистый, несмотря на отросшую щетину, весь какой-то модный, "хламурный", иностранец, одним словом. И имя у него было чудное, - Костя про себя хмыкнул и попытался повторить - Гундло... Гундлах Гельдштейн. Словно услышав свое имя сквозь сон, иностранец проморгался, и, аккурат как только Костя пошел на обгон, лихо выехав на своем японском минивене на встречку, вдруг заметался, заверещал так, что уши заложило, стал пинать пустые баклашки и всякий мусор под ногами, потом ошалело повернулся к Костику и как-то чудно выругался. - Приснилось, что ль чего? - Участливо поинтересовался невозмутимый Костя, вернувшись на свою полосу и подрезав фуру. - Бывает... - Простите, - пролепетал немец, - у вас руль справа, не привыкнуть. Я глаза открыл - а там большая грузовая машина, встречная полоса, прямо на меня едет, я на месте водителя, и тормоза нет, руля нет... - Ага, - Костя сплюнул в окно шелуху от семечек. - Только ты больше не ори так, я хоть привычный - не такое слыхал, но чуть в кювет не съехал. Да и термос ты зря раздолбал. Гундлах убрал ногу с помятой железяки и покосился на черную жижу за обочиной, плотнее кутаясь в кашемировое пальто. - Замерз, что ль? - Во что бы то ни стало Костику хотелось развести немца на разговор, и еще послушать смачный акцент, - У нас так, апрель - а раньше, бывало, снег лежит, ага. Сейчас вот теплынь даже ночью... Немец зевнул. - Глобальное потепление, наверно, - выговорил Костя, снова ожидая ответа. - А ты, значит, в Энск направляешься... - Да, - отозвался иностранец. - Не верится, что когда-нибудь доеду. - А чего ж в Москве не остался, или где-нибудь в Петербурге? Там-то поинтереснее, чем в нашей провинции... - Я к другу еду. - Немец снова замолк, искоса рассматривая иконку Николая Чудотворца над магнитолой. - От оно как... - Костик уже не знал, что еще придумать, и, воодушевленно поинтересовался: - Ну, а как тебе Россия-то наша? Когда Гундлах окинул его в ответ полным презрения уничтожающим взглядом, улыбка Костика сошла на нет, и на не обремененном высоким интеллектом лице появилось жалостливое выражение. Немец, видимо, понял, какую страшную рожу скорчил, и тут же попытался как-то разрядить обстановку, выговорив за раз больше слов, чем за всю дорогу от столицы. - Я немножко расстроен и устал, вы должны меня понять, - начал он оправдываться. - Я приехал в Москву трое суток назад и до сих пор ни разу не принял душ. И это убивает меня... Но сначала все было хорошо. Я прилетел из Женевы, в аэропорту сел в такси, и "все хорошо" кончилось. Водитель высадил меня прямо на дороге и уехал - у него что-то сломалось, и за мной должен был приехать кто-то другой. Но никто не приехал! И сумка с моими вещами тоже не приехала! Тогда я поймал другую машину автостопом, там были очень милые люди, они прекрасно говорили по-английски, и под конец они захотели снять меня на фотокамеру, но своей у них не было, и они сняли на мою и уехали. Вместе с камерой. К тому времени, как я все-таки добрался до другого аэропорта, мой самолет до Энска улетел, а следующий был только через сутки! Я решил ехать на поезде, но пока я добрался к вокзалу, у меня украли кошелек, кредитные карты, и даже записную книжку. Хотя метро мне понравилось, очень красивое. Хорошо, что я заучил наизусть адрес своего друга. Было бы очень печально не знать, куда ехать. Но это не все. На вокзале я пытался обменять айпод на билет, я слышал, у вас в России специальные кассиры, но с кассой ничего не вышло. Зато ко мне подошел специальный парень-кассир, который все устроил. Правда, поезд был только на утро, и я просидел всю ночь на вокзале. Очень теперь спать хочется, на вокзале было неудобно. Если бы деньги были, я бы в гостинице спал, понимаете, а не в зале ожидания. Утром должен был прийти поезд, а я даже не завтракал и душ не смог принять. Да, самое ужасное было с туалетом! Туда пускают только за деньги. Первый раз в жизни я встретил платный туалет. Это было что-то невероятное, такое унижение... Но пожилая женщина в конце концов меня пустила. И даже накормила печеньем. Так я дождался поезда, он пришел только вечером. Но билет оказался поддельным и уехать в Энск я снова не смог... А так хотелось сделать другу сюрприз! Ради этого я полгода учил русский по специальной программе! Я готов был рисковать жизнью и лететь на самолетах, чтобы приехать быстрее. Мы не виделись уже двести тринадцать дней... То есть, двести четырнадцать. Когда я звонил ему, почти каждый день, между прочим, он мог притворяться, что все хорошо и ему весело, но я слышал, как ему грустно на самом деле. Он всегда так делает - хочет сказать одно, а получаются глупости. Вот я и решил приехать, внезапно, прийти к нему домой, или как бы случайно встретить на улице... Иностранец с тоской поглядел на бескрайние поля озимых в сумерках рассветного неба и тяжело вздохнул. - А вместо этого за три дня у меня украли все деньги и вещи, и мне сильно хочется есть и пить! И мне надо срочно побриться, потому что через пару дней, даже если я и доберусь до Энска, меня мама не узнает, не то что... - Он вдруг замолк и нахмурился. Он подумал, что еще пару дней назад вряд ли обратил внимание на неопрятного вида водителя в широких трусах и с золотой цепью на шее, но сейчас открывал перед ним душу, почему-то надеясь на сочувствие. А Костик, заслушавшись чудным произношением, не разобрал большей части монолога, но общий настрой уловил и тоже взгрустнул. Вот так и останется у немца мрачное представление о России-матушке! Человек только приехал, а к нему такое отношение, вот непорядок... Во чтобы то ни стало он решил исправить недоразумение и не только отвести иностранного гражданина в зачем-то приспичивший ему Энск, но еще и обогатить по дороге культурными знаниями. - Ты по Москве-то, - сказал Костик, - о всей стране не суди. Там у них все по-особенному... С туалетами они, и правда, мудрят, у нас-то вон где сел - там и туалет, а у них столица, платить надо! И люди такие, ага, злые. Грабят иностранцев, вот ведь! Нет, - рассуждал Костик, - америкосов я и сам не люблю, это правда, но ты ж не пиндос, ты - немец, культурный человек. Мы ж с вами через столько прошли, с фрицами-то... Иностранец непонимающе уставился на него, но Костик махнул рукой. - Я тебе покажу настоящее русское гостеприимство! И до Энска отвезу, ага, что ж хорошему человеку не помочь. Только домой в село заедем, деньги мамке с рейса скину, родину тебе заодно покажу, а там сразу в город, прям до подружки твоей подкину. Как, говоришь, ее звать-то? Люся? Люда? Непонимание на лице Гундлаха не развеялось, и Костик только покачал головой, смеясь: - Ох, и чудной же вы народ, иностранцы... Через пару часов подпрыгиваний по кочкам немец не выдержал и попросился притормозить у какого-нибудь придорожного кафе. Костик тут же остановился прямо на обочине, и, встав спиной к трассе, расстегнул ширинку. - Да ладно, чего ты, - крикнул он растерявшемуся немцу через плечо, - вон и кусты есть, если надо! Иностранец все-таки вылез из машины и, потянувшись, полез через лопухи к одиноко стоящей березе. Через пару минут, красный, как рак, он вернулся, и не глядя на водителя, пошел было к кузову, но Костик его перехватил. - Ты ж вроде голодный был, на вот, перекуси что ль... Не Бог весть что, но больше ничего нет. Иностранец поколебался немного, но голод пересилил, и он взял завернутый в промасленную бумагу непонятный мокрый пирожок. То ли он сильно изголодался, то ли еда и правда была такой хорошей, но Гундлах решил, что это чуть ли не самое вкусное, что он когда либо ел, и умял вареник за минуту. - Мамка в дорогу надавала, а я брать не хотел, - сказал Костик, довольный, что угодил молчаливому спутнику, и протянул ему весь пакет. Звезды окончательно растворились в озаренном небе, и наевшийся иностранец залюбовался бескрайнем равнинным пейзажем. Если бы не необычно черная земля и бугристая дорога, было бы очень похоже на заброшенную ферму в Иллинойсе, думал он. А может, просто вспоминал какое-нибудь другое путешествие, потому что лицо его вдруг просветлело и он улыбнулся, вдохнув полной грудью чистый прохладный воздух. Все не так уж и плохо, решил он. Всего через несколько часов он уже будет в Энске и встретится с тем, ради кого совершил самое длинное и некомфортное путешествие в своей жизни. Он вообще был оптимистом и решил, что ему сильно повезло, несмотря ни на что. Неуклюжий шофер в домашних тапочках действительно очень помог, когда водители рейсовых автобусов у вокзала наотрез отказались взять с собой иностранца без денег. Гундлах, правда, сначала жалел, что назвался чужим именем, пусть даже и собственного немецкого прадеда, но интуитивно понимал, что в этой дикой стране почему-то лучше быть немцем, чем "пиндосом". Еще несколько часов, - думал иностранец, не подозревая даже, как сильно ошибался, - всего несколько часов, и он попадет в Энск!.. К обеду дорога стала петлять в густых посадках, и, прикорнувший было, усталый от долгой поездки немец проснулся. - Подъезжаем, - радостно сообщил ему Костик. Гундлах огляделся, в глубине души надеясь, что их конечной остановкой будет не старое кирпичное здание с низкой покосившейся крышей и грязными сараями вокруг, но навстречу выбежали разновозрастные дети, и сомнений не осталось. Он снова, уже с меньшим успехом, пытался убедить себя, что все не так уж плохо. Полная, но с необычайно красивым лицом, женщина вышла из дома, обняла Костика и улыбнулась его попутчику. Немец снова засомневался перед входной дверью, за которой сразу начиналась кухня, видимо, не достаточно чистая по его представлению. На плите в большой замызганной кастрюле булькала серая каша, под столом громоздились пустые бутылки, а стены облепили злые весенние мухи. Мальчик, обедавший за столом куском жареной рыбы, махнул рукой, собирая десяток мух в кулак, и растер их о спортивные штаны с лампасами. Гундлаха замутило. Он все ждал, что они двинутся дальше, где-то в глубине души словно чувствовал себя в другом измерении, ненастоящем, временном пристанище, которое хотелось покинуть как можно скорее. Отговориться тем, что не голоден, ему не удалось и перед ним поставили большую тарелку наваристого зеленого супа. Немец поковырял разваренную зелень, размазывая сметану, и, пересилив себя, осторожно попробовал, чтобы не обидеть хозяев. В конце концов, они старались ему помочь. От крепких напитков иностранец отказался, и женщина поставила перед ним огромную кружку молока, а перед сыном - стопку водки. Гундлах сделал вид, что не удивлен ранним возлияниям, у русских так принято, видимо. Молоко ему понравилось, оно пахло детством, и хозяйка снова наполнила его чашку. Немец напомнил Костику об Энске, но тот лишь отмахнулся: - Погоди, сейчас еще оболтусы придут, я им наставляю для профилактики, и поедем к вечеру. Гундлах ничего не понял, мальчик за столом хмыкнул. - Что, Ванек, обижали они тебя? - Спросил у него Костик. - Да как обычно, - пожал плечами Ванек и сбежал во двор. Гундлах понял, что спешить никто не будет, и вернулся к вкусному молоку, допивая уже третью кружку. "Оболтусами" оказались два младших брата Костика, немец попробовал подсчитать всех детей в доме, но из комнат доносился детский плач, и точное количество определить было трудно. Вечер плавно перетек в ужин, перед Костиком снова появилась стопка. Дети пялились на чужака. Гундлах начал было беспокоиться, роль случайного свидетеля торжества сельской семьи ему наскучила, и видя, что гость нервничает, ему, как полагается, налили самогона, только теперь уже без отговорок. В животе что-то неприятно булькнуло, горло обожгло отравой, немец стал быстро заедать выпитое зеленым луком. Глядя, как Костик снова поднимает стаканчик, он окончательно понял, что никуда они сегодня уже не поедут. Разочарование глухой волной затопило его, безразличные люди вокруг шумели, празднуя возвращение "кормильца", а Гундлах напивался самым отвратительным пойлом в своей жизни. А конце концов ему скрутило живот, и, не видя ничего вокруг он поплелся куда-то, но так и не разобравшись, что его тянет сильнее - тошнота или бурление в животе, присел на скамейку под сеном и там отключился. - Чего это он слабый такой, - где-то издалека с темного неба раздался голос. - Нормальный, - пьяно поспорил второй. - Его в Энске Люська ждет, во как. Ты бы ради девки так мучился? - Да какая ему девка, - вступил третий, смеясь. - Его же самого сейчас, как девку можно... Первые два в голос заржали и их снесло водоворотом подступившей тошноты. - Гунло-о-ох, Гундлох, очнись, твою мать! - Кто-то трепал его по щекам, снова поднимая из черного омута беспамятства. - Вставай скорее, а то они ж вернутся сейчас, Гунло-ох! Не сразу поняв, что обращаются к нему, иностранец протер глаза непослушной рукой. Небо над ним начинало светлеть, где-то, совсем как в сказке, кричали петухи. - На, выпей давай, и пойдем! Он же на самом деле добрый очень, - лепетал над ним вчерашний Ванек, - правда, добрый. Только, понимаешь, его контузило немного, когда парашют четвертый раз не раскрылся, ты уж прости, Гундлох, он десантник бывший, и пиндосов страсть как не любит, а ты ему про Америку рассказываешь! Нашли о чем поговорить, он же по пьяни еще сильней контузится, ну встава-ай! Поднявшись, наконец, на ноги, немец осоловело посмотрел на русского мальчика, покачнулся, но устоял. Ванек повел его через высохшие палки прошлогодней амброзии мимо сараев, и через калитку они вышли на чужой огород. За домом залаяла собака, но мальчик не остановился, подошел к окну и тихонько постучал. Через пару минут из-за угла вышел высокий парень с мешками под покрасневшими глазами. После короткого диалога он отвел их к гаражу и показал на маленький черный автомобиль с красной тонировкой на окнах. Машина показалась Гундлаху чем-то демоническим, но жутко смешным. - Да я бы отвез, конечно, но аккумулятор вчера сдох. -Парень показывал на открытый капот. - Я мобильник на зарядку ставил, а приехал и вытащить забыл. Вот он, сволочь, все высосал. Пока не заряжу, не заведется, блин. - Интересная машина, - брякнул невзначай немец по-английски. - А то ж, - согласился парень, слегка польщенный. - Одно слово - Ока! За соседскими сараями раздалась пьяная ругань. Кто-то позвал их, и Ванек не на шутку перепугался. - Может, у меня дома пересидите? - Предложил парень. - Я интернет сейчас настроил, полазить можно. - Какой еще интернет в четыре утра, - ужаснулся бледный Ванек. - Его вон убивать идут! Он махнул рукой на Гундлаха, которой все еще находился в похмельном анабиозе и совершенном пофигизме ко всему сущему. Снова пришлось куда-то бежать, по холодной росе, по заросшим тропинкам, через низкую плотину над грязным прудом, пока вдалеке не показалась блестящая в утренних лучах речная гладь. Над водой струилась сизая дымка, а у самого берега из воды торчала походная палатка. Ванек с соседом перекинулись парой фраз с двумя пьяненькими рыбаками на плоту, и, перед тем, как окончательно сплавить Гундлаха, пожали ему на прощанье руку. - Иван, - по-взрослому сказал мальчик. - Ну, Джонни, по-вашему. Иностранец как-то странно засмеялся и покачал головой. - Джонни, - повторил он, посмеиваясь. - Рад познакомиться. Меня зовут Чед. - Как Гевару? - Переспросил второй, тоже протягивая руку. - Ярослав. Не знаю, как у вас будет. - Мне Гундлох больше нравился, - сказал Ванек. - Ну тогда удачи тебе, Чед! Иностранец, будто слегка не в себе, продолжал посмеиваться, едва не оступился на скользкой глине, и переступил на плот с палаткой на борту. Кроме палатки на нем находилось два хмурых мужика: один загребал веслом, второй что-то варил на примусе. Первый молча протянул ему баклашку с плескавшейся на дне мутью, и Чед, давно перестав что либо понимать, кроме того, что спрашивать что-то - бесполезно, завалился в кучу смятых одеял, потеряв последнюю брезгливость. Плот медленно спускался по течению, иногда приставая к камышам на берегу, над рекой разносился влажный аромат долгожданного лета, неуловимый и усыпляющий. Чед кутался в одеяла и огромных размеров ватную фуфайку, которую обнаружил на себе вместо кашемирового пальто. Замена его не расстроила, разве что от фуфайки несло козлиной мочой, впрочем в происхождении аромата он был совсем не уверен. Протрезвев к хмурому полудню окончательно, Чед попробовал уху с китайской лапшой из остывшего котелка над погасшим примусом и завалился обратно в одеяла. "Матросы" не обращали на него совершенно никакого внимания, только искоса поглядывая, как бы похмельный попутчик не свалился в холодную воду. Чед даже не решался спросить у них, куда течет река, и когда они куда-нибудь приедут - от рыбаков веяло такой неспешной ленью, речной тишиной, что нарушить ее казалось кощунством. Когда первые капли полдня собиравшегося ливня покрыли рябью реку, они пришвартовались у берега и залезли в палатку. Первый мужик словно только заметил Чеда, и впялился в него мутным взглядом. Второй запел какую-то тоскливую песню. Чед решил, что сходит с ума и прижал к груди баклашку, как свое единственное спасение пережить возможно последнее путешествие. Он решил больше не приходить в себя, пока провидение не перенесет его в более подходящее избалованному американцу место. А ведь мог сидеть сейчас в теплом чистом кампусе, рисовать по пластику новые модели, ждать ответа от Фольксвагена по поводу своих работ... Грустно было бы вот так сгинуть в Богом забытой русской глубинке. И ради чего? Чтобы сделать сюрприз? Он ведь сам хотел приехать, все остальное просто придумал, теша самолюбие: что кто-то о нем грустит и ждет, что кто-то его еще помнит. А на самом деле по вечерам просто накатывает волна маленьких шепчущих демонов, от них хочется закрыть уши ладонями, но не помогает, их слова разъедают кожу, проникая в самое сердце. Все кончено, ничего и не было, - тихо шелестят они, - кого ты пытаешься обмануть, Чед? Он не может прогнать их, но он и не из тех, кто просто сдается. Пусть ничего не было, пусть это был только его красочный летний сон, но даже за такие неуловимые мечты надо бороться до конца, иначе ради чего жить? Сейчас, на плавно покачивающемся плоту, пережидая весеннюю грозу, Чед уже готов был сдаться. Опьянение и беспамятство сменялись отчаянием и острой тоской, разрывающей сердце. И, когда он решил, что это его последние пристанище, издалека сквозь гром прогрохотал мотор. Тоскливая песня смолкла, Чед выполз наружу вслед за рыбаками. В лодке сидели два парня и две девушки, они поздоровались и спросили, на какой развилке свернуть к Энску. Чед вскочил, как ошпаренный. - По левой не идите, - глухо ответил рыбак. - Там мель, все моторы ломает. А так один хрен по течению, не то что до Энска, до Дона доплывете. - Эй, погоди, молодежь! - Вдруг всполошился второй мужик. - Заберите у нас этого чудика, а то, боюсь, не доплывет! Он не местный, а в Энск рвется, чуть не рыдает. Девчонки в лодке засмеялись, парень, сидевший у мотора, почесал голову. - А он не буйный? - Спросил он, подозрительно глядя на Чеда. Чед в ответ смерил его высокомерным взглядом. - Ох, да пусть залезает, - у штурвала стоял заросший рыжей бородой парень в матроске и лихо сдвинутой набекрень кепке. - Водки на всех хватит, а людям помогать надо. Он кивнул Чеду в сторону лодки и отсалютовал рыбакам. Через час вдали показалась деревенька, вдоль берега стали то и дело мелькать базы отдыха, а на высоком холме перед мостом темнел на фоне неба старинный замок. Чед разговорился с веселыми попутчиками, на этот раз аккуратно выбирая слова. И Россия ему нравилась, говорил он, экзотика бывает разная. Перед тем, как высадить его в какой-то деревне, они даже дали ему денег на автобус и рассказали, как удобней доехать до центра и найти ночной клуб "Стручья". Перед клубом висели афиши, о концерте какой-то местной группы, иностранный ди-джей в качестве гостя, вечеринка в честь дня труда и дня победы... Чед смотрел на афишу и улыбался. Всего лишь имя, необычно написанное кириллицей, в одночасье перечеркнуло все его сомнения. Он будет здесь, сегодня же, если конечно, первое мая - сегодня. Чед в этом не сомневался, хотя последние пару дней следить за ходом времени было невозможно. Но он интуитивно чувствовал, что день был именно тот, который нужен. Он присел на скамейку у клуба, потом вскочил, жалея, что нет часов; хотел спросить у кого-нибудь время, но люди обходили его стороной. В конце концов, вымотанный нервным ожиданием, Чед решил, что ему необходимо успокоиться и присел, нахлобучив на голову капюшон. Но усталый голодный сон утопил его в мутных видениях, томительном ожидании встречи, волнении, и, наконец - они вместе, ведь его так ждали! Он видел, как кто-то подходит к нему спящему, осторожно будит, словно не веря, что это правда, это волшебство перенесло его за тысячи километров... Но тут его действительно разбудили, рывком стащив со скамьи, прогоняя пинками прочь. Два рослых секьюрити-гая никогда не церемонились с бомжами, пусть радуется, что не достали палки! Чед оглянулся на закрытый для него клуб, в узкой полоске разноцветного света мелькали тени, но охранники захлопнули дверь, и он поплелся прочь. У него была куча времени. Чед шел по пустынным утренним улицам чужого города наугад, лениво читая названия и вывески. Изредка проезжали автомобили, мерцали оранжевым отключенные светофоры. Кроме дворников, на улицах почти никого не было, и, в конце концов, решившись, он стал спрашивать у них направление. Прогулялся по мосту над Энским водохранилищем, нашел в кармане несколько завалявшихся сушеных рыбок, рассматривал необычные машины у подъездов. Рядом с нужным домом его снова настигла апатия. Он присел на скрипучие качели и глядел прямо перед собой. Где-то завыла сирена, со стороны водохранилища доносилось лягушачье кваканье. Стараясь ни за что больше не заснуть, Чед смотрел как одно за другим зажигаются окна в многоэтажном доме. Потом стали появляться люди. Его никто не замечал, словно он врос в качели и стал частью унылого утреннего пейзажа. Когда он брезгливо ковырял последнюю тараньку, из-за угла вышли парень с девушкой. Парень сутулился, глядя только себе под ноги, а девушка с пышными рыжими волосами что-то громко ему внушала, отчаянно жестикулируя. Чед выронил рыбу в кучу тополиного пуха, и замер, боясь пошевелиться. Он не слышал и не понимал слов; словно оглушенный, он просто смотрел, как они подходят к подъезду, а парень копается в кармане в поисках ключей. Когда они скрылись за дверью, он преодолел слабость в коленях и рванул за ними, в последний момент поймав тяжелую железную дверь. Медленно, едва сдерживаясь, чтобы не развернуться и уйти куда глаза глядят, он шел вперед, нерешительно останавливаясь перед каждым поворотом. В коридоре уже никого не было, а цифры над лифтом отсчитывали десятый этаж. Чед подождал, пока они остановятся, и нажал на кнопку вызова. В кабине лифта висело зеркало и ему стало смешно до истерики. Хорош гость, нечего сказать! Бросив последний взгляд на свое отражение, Чед не сдержался и пригладил прядь у виска. Ему снова стало страшно. Пара десятков секунд подъема вдруг растянулись на мучительные километры, вдруг показалось, что он снова где-то далеко, совсем не там, где ему надо быть, и нужно срочно выбраться из этого замкнутого полумрака, ведь его здесь никто не ждет! Чед похолодел от этой мысли, он гнал ее все время, как мнительный бред, но она вдруг стала казаться единственной здравой мыслью во всей его авантюре: его совсем никто не ждет! Когда двери разъехались, из лифта никто не вышел. От какой-то квартиры донеслись женские крики, и Чед снова не понял их смысла. Он так и стоял, пока лифт не закрылся. Через минуту прямо перед ним раздался второй голос. Он что-то рассудительно говорил за сдвинутыми створками, но Чед, схватив поручень ледяными пальцами, слышал только стук своего сердца. - Да некогда мне, как ты не понимаешь! - Раздался злой ответ на всхлипывания. - У меня предзащита через две недели, сама подумай, что я буду делать с твоей зверюгой! С лязгом двери разъехались, и Чед едва успел сделать шаг в сторону, как рыжую девушку впихнули в лифт. - Истеричка несчастная! - Выругнулся парень и заметил в углу Чеда. Они так уставились друг на друга, что зареванная девушка даже не решилась просунуть руку и нажать на кнопку. Нетерпеливый лифт снова начал закрываться, когда, выставив колено, сутулый парень в до боли знакомой Чеду майке, вошел в кабину и вытащил его за руку в коридор. Он вроде бы улыбнулся, изумленно, как-то по детски, и протянул руки, чтобы обнять Чеда, но остановился, нервным жестом потерев лоб. - Ну вот, у меня снова глюки, - наконец сказал он и все-таки усмехнулся. - Привет, Люрт, - выдавил из себя Чед, стараясь звучать как можно естественнее. - Я - не глюки. - Что? - Люрт напрягся, будто перестал понимать русский язык. - Как ты сказал? - Я сказал, - Чеду вдруг стало совершенно наплевать, ждал его кто-то или нет, воняет ли от него козлиной мочой, и как жутко, должно быть, выглядят его немытые волосы и щетина, ему на все стало наплевать. - Я сказал, что рад тебя видеть. И, притянув Люрта за плечи, с силой прижал его к себе.