Балет о разбойнике, разочаровавшемся в любви. В трех действиях

Действующие лица (начиная с ведущих партий): герцог Анжуйский - любимый брат короля; шевалье де Лоррен д'Арманьяк - второй сын знатного сеньора; Боннифон - благородный разбойник; Клод де Суше - фрейлина; виконт де Марсан - знатный юноша, старший брат шевалье де Лоррена; граф д'Арманьяк - отец шевалье де Лоррена и виконта де Марсана; графиня д'Арманьяк - супруга вышеупомянутого сеньора, мать вышеупомянутых юношей; маркиз д'Эффиа - придворный герцога Анжуйского; трактирщица. Кордебалет: нищие, забулдыги в кабаке, придворные. Ясным весенним полуднем в замке Аркур произошло недоразумение. Некоторые, впрочем, полагают, что еще немного, и оно стало бы полноценной трагедией. Прежде всего, так считало одно из двух главных действующих лиц - старший сын владельца замка, Луи де Лоррен, виконт де Марсан, который вдруг скатился по лесенке с верхнего этажа башни, крича во все горло, что Филипп только что пытался вытолкнуть его из окна. Второе действующее лицо, помянутый Филипп де Лоррен, неторопливо сошло следом, снисходительно объясняя, что у него просто закружилась голова от высоты, и он был принуждён схватиться за плечо Луи. За кого еще ему держаться в миг смертельной опасности, как не за старшего брата, надежду, опору и заступника? Виконту было семнадцать лет от роду. Его брату - пятнадцать. Оба они отличались непростым характером (в этом достойном семействе простых характеров вообще не водилось) и уже в свои юные годы неоднократно демонстрировали нравственные качества столь сомнительные, что однозначно принять чью-либо сторону в этом споре было затруднительно, и большинство обитателей замка сразу сошлось во мнении, что неважно, кто тут в действительности прав, а кто виноват, и вот было бы славно, если бы они оба выпали из окна. Но некоторые сразу заняли сторону старшего, например, матушка, графиня д'Арманьяк. - Филипп, вы исчадье ада! - немедленно объявила она второму сыну. Виконт де Марсан продолжал подливать масло в огонь, крича, что после случившегося не может чувствовать себя в безопасности в отчем доме - по крайней мере, до тех пор, пока на одежды Филиппа не нашиты мальтийские кресты, после чего для злодея пропадет необходимость гоняться за наследством, а значит, не будет мотива для братоубийства. - Напротив, - возразил шевалье де Лоррен, - как раз тогда у меня появится мотив тебя убить. Я сделаю это из мести и для удовольствия. - Вы слышите, матушка, он даже не скрывает своих намерений! Отошлите его немедленно отсюда, или придется уехать мне, ибо я не могу находиться с ним под одной крышей. - Анри, - графиня повернулась к мужу, - вы слышали все. Вы допустите, чтобы чудовище оставалось тут и угрожало жизни вашего наследника? Граф д'Арманьяк принадлежал к той части свидетелей происшествия, которая не видела разницы между одним чудовищем и другим. Но порядок есть порядок: Луи, как старший сын, - единственный наследник, а Филипп присоединится к ордену иоаннитов, это давно решено, так какая разница, несколькими годами раньше или позже? - Отец, - взмолился шевалье, - вы же обещали, что не раньше, чем мне исполнится восемнадцать!.. Только вспомните, вы сами говорили, что я должен посмотреть свет! - Еще три года я должен дрожать за свою жизнь! - вскричал виконт де Марсан и кинулся в объятия матери. Но он переборщил с эффектами: такая вопиющая трусость произвела неприятное впечатление на отца. Чтобы Лоррен д'Арманьяк дрожал за свою жизнь (даже если ей, допустим, угрожает другой Лоррен д'Арманьяк)!.. - Ради бога, Луи, ведите себя как мужчина! - рассердился граф. - Да, Филипп, вы правы, я обещал и не отказываюсь от своего обещания. Я всего лишь предложил вам такой выход, который мог бы стать удовлетворительным для всех, но не могу настаивать. Если вы хотите посмотреть свет, прежде чем произнести обеты, я это устрою. Успокойтесь, мадам, "посмотреть свет" - это не значит "торчать в Аркуре", - пояснил он для супруги, которая снова раскричалась. - Он уедет, как вы того и желаете. А вы, шевалье, имейте в виду, - тут граф обратил суровый взор на младшего из сыновей, который неприкрыто возликовал, предвкушая три года свободы не только от службы на Мальте, но и от родительского пригляда, - что в мои обещания не входило увеличение вашего содержания. Я не чужд благотворительности, но не собираюсь увеличивать и без того непомерное богатство ордена, которому через три года отойдет все ваше достояние. Поэтому вам придется смотреть свет на те средства, которыми вы уже располагаете. Если вам вдруг надоест жить в умеренности, вы знаете, где вас всегда ждут. Впрочем, граф д'Арманьяк не совсем бросил шевалье на произвол судьбы и устроил его в свиту герцога де Невера. В то время как длилась переписка с герцогом, виконт де Марсан, как и обещал, удалился в другой замок и оставался там, пока его брат не отбыл в столицу. Шевалье де Лоррен водворился в парижском отеле герцога де Невера, а когда тот исполнял свои обязанности при дворе, переселялся следом за ним в Лувр. Конечно, его жизнь была не лишена приятности, и именно поэтому юноша с таким ужасом смотрел в свое недалекое будущее, когда ему придется променять это легкое счастливое существование на крепость или вовсе на корабль, если начнется очередная война с турками, пиратами или еще какой сволочью. Добавьте сюда немалую вероятность угодить в плен. Нечего и надеяться, что семейство его выкупит (скорее, приплатят туркам, чтобы ни в коем случае его не отпускали), и придется ему провести остаток дней прикованным к веслу на турецкой галере, вот радость-то. Сколько он не изощрялся, на ум шел только один способ избежать Мальты: выгодная женитьба. Шевалье хладнокровно прикидывал свои возможности обольстить какую-нибудь завидную невесту. За - безупречное происхождение и редкая красота, которую замечали все, даже матушка, которая вообще-то была не слишком склонна признавать за ним какие-либо достоинства. Против - ему всего пятнадцать лет, и дамы посматривают на него с интересом, но не особенно лестным. Так смотрят на красивую игрушку, на дорогую безделушку, но не на мужчину и повелителя. Правда, все менялось, когда дело доходило до постели. Тут уж для дам заканчивались шутки (а для него, напротив, начинались). Наконец шевалье встретил при дворе идеальную кандидатуру. Ее звали Клод, и она была хорошенькой, пустенькой, веселой и добродушной, а также - богатой наследницей с опекунами, абсолютно безразличными к ее судьбе. Он сумел влюбить ее в себя достаточно основательно, но в ответ на предложение руки и сердца Клод рассмеялась и чмокнула его в кончик носа, точно младшего братишку: - Ах вы мой рыцарь! Поговорим об этом лет через пять, если у вас еще будет охота связать свою жизнь со старухой. Ей самой было не более двадцати лет, а если мерить возраст жизненным опытом (особенно опытом известного толка), то она и вовсе была младенцем перед своим любовником. Впрочем, надо отдать должное нежной Клод: она быстро училась. У него оставался еще один выход - обрюхатить ее. Это средство сделает любую женщину более сговорчивой в брачном вопросе. Но Клод была достаточно опытна, чтобы не дать застать себя врасплох. Чувствуя приближение роковой минуты, она бесцеремонно спихивала его с себя, иногда вступая в нешуточную борьбу. Впрочем, шевалье не терял надежды и не оставлял попыток, которые, помимо всего прочего, приносили им обоим немало радости... Пока не случилось нелепое происшествие с герцогом Анжуйским. После этого они даже поссорились. Клод кричала, что он не иначе как безумец, что он чуть не погубил их обоих, что она не имеет ни малейшего желания расплачиваться за его сумасбродство, а, видно, придется. Шевалье сам признавал, что вел себя крайне неблагоразумно. Он бы, пожалуй, даже сбежал, если бы было куда, и долго еще после приснопамятной встречи с Месье вздрагивал, заслышав за окном поступь караула, и становился подозрительно молчаливым и сосредоточенным, если в разговоре кто-то произносил слово "Бастилия". Но время шло, а худшие опасения все не сбывались, и он успокоился, решив, что его глупость не имела последствий. Конечно, это было не так. Последствия оказались судьбоносными. Его тоже звали Филипп, и у него, вот совпадение, имелся старший брат Луи, получивший все наследство по праву первородства. Но в этом случае ни один не пытался вытолкнуть другого из окна. Напротив, взаимная привязанность была самой нежной и трогательной. В сказках героям, проявившим умеренность и добрый нрав и не требовавшим от судьбы слишком многого, в конце улыбается удача. Так и брат короля, словно в награду за свою постоянную готовность отойти в сторону в любой момент, получил от жизни все, что хотел, несмотря даже на то, что хотел он очень часто чего-то несусветного, и у любого другого с таким набором желаний неминуемо возникли бы сложности даже в этом мире, не говоря уж о загробном. Но Месье, как уже было сказано, получал все, и если что-то и омрачало его существование, то только сама эта легкость, не подразумевавшая совсем никакой борьбы. Поэтому шевалье де Лоррен никак не мог надеяться, что его забудут. Это был единственный случай, когда Месье встретил не просто какое-то сопротивление, но даже опасность для жизни, и, хотя первой его реакцией был гнев (что часто бывает при столкновении с чем-то радикально новым), впоследствии к нему подмешалось любопытство. У Месье вошло привычку искать взглядом в толпе придворных это диковинное существо, причем поиски не всегда венчались успехом, поскольку шевалье де Лоррен при виде герцога Анжуйского старался затеряться за чьими-то спинами, а еще лучше - незаметно улетучиться, дабы не будить лихо, - и это в то время как все прочие, наоборот, выставляют себя точно в витрине. Итак, встречи были редкими и краткими, но при дневном свете удалось рассмотреть то, что в потемках скорее угадывал наметанный взор, - порочную красоту, даже просто созерцать которую опасно для бессмертной души (но Месье не без оснований считал себя закаленным и смотреть не боялся). Дневной свет обозначил дивное сочетание, многократно воспетое поэтами и превозносимое подлинными ценителями, - светло-каштановых волос, чуть смуглой кожи и непроницаемо-черных глаз под веками, опускавшимися и поднимавшимися так медленно и сомнамбулически, будто им мешала тяжесть длиннейших ресниц. Это придавало взору шевалье неописуемую томность. Когда он на кого-то пристально смотрел, люди смущались, а особо впечатлительные даже краснели, будто получив бесстыдный намек. Возможно, Месье бы тоже покраснел. Ему бы этого хотелось. Он никак не мог забыть, при каких обстоятельствах впервые встретил шевалье. Такой юный - и уже такой испорченный. Идеально. Его можно было бы просто позвать, и несколько раз Месье собирался сделать это, но отступал, охваченный сомнениями. Вдруг мальчик выкинет что-нибудь? Вдруг у него плохие манеры? Вдруг он дикарь и невежа? Вдруг он, при всей своей испорченности, одержим предрассудками? Такое ведь бывает. Вдруг он просто редкий наглец? Это весьма вероятно. Сомнений было много, но даже они были приятны. Немного пострадать и поплакать тоже было бы весьма кстати, но не вышло, сколько Месье ни наблюдал за маленькой возлюбленной своего предмета, пытаясь растравить душевные раны. Шевалье и Клод, почувствовав себя в безопасности, возобновили отношения, правда, пока лишь платонически, потому что уединяться в оконных нишах и других укромных уголках с недавних пор не решались, а больше им было некуда податься, ибо ни у него, ни у нее не было отдельной комнаты с дверью, снабженной засовом. Но не вызывало ни малейших сомнений, что они согрешат друг с другом при первой же возможности, а пока шевалье изменял подруге с кем попало. Месье раздумывал, не сообщить ли ей об этом. При дворе, когда начинаешь интересоваться кем-то и это замечают, немедленно является толпа желающих снабдить тебя самыми подробными сведениями. Поэтому Месье даже не пришлось раздавать никаких заданий. Просто однажды ему принесли нераспечатанную записку от шевалье к его подруге, в которой он назначал ей свидание.