Балет о разбойнике, разочаровавшемся в любви. В трех действиях

Посланец вернулся с устным сообщением, будто дама сказала, что согласна и придет, и шевалье де Лоррен в назначенный час ожидал в назначенном же укромном уголке дворца. Когда он услышал стук каблучков и шелест шлейфа по каменному полу, то, как и подобает юному влюбленному, без раздумий с радостным восклицанием вскочил навстречу и сорвал шляпу, – но, как оказалось, лишь для того, чтобы в смущении отступить и поклониться: - Тысяча извинений, мадам, я обознался. Незнакомка – изящная дама под вуалью – отчего-то не спешила своей дорогой. - Ах, как жаль. Но вы приглядитесь. Вдруг ваша ошибка – на самом деле не ошибка, но умысел Провидения, которое неизмеримо мудрее нас? Шевалье был не из тех, кто упустит случай пофлиртовать. Но сейчас это было бы ужасно не ко времени: если его застанет за этим занятием Клод, которая должна явиться с минуты на минуту, это поставит под угрозу его матримониальные планы. - В любое другое время я покорен воле Провидения и весь к вашим услугам, мадам, – ответил он, взглянув прямо в прикрытое вуалью лицо своим полным соблазна взором. – Но в настоящую минуту я, увы, связан обещанием. - А если вы узнаете, что та, кого вы ждете, должна читать вслух ее величеству и оттого не может подарить вам радость встречи? – И унизанная кольцами рука извлекла откуда-то из-под шелковой шали собственноручную записку шевалье и продемонстрировала в качестве верительной грамоты. Теперь все встало на свои места. Либо Клод действительно не может прийти и послала свою подругу известить его, либо это просто одна из тысяч интрижек, которые разыгрывались ежедневно в стенах Лувра. Было обычным делом уступать на время друзьям или подругам своих возлюбленных. Шевалье, впрочем, старался приучить всех, что подобные развлечения должны непременно согласовываться с ним, и первым его побуждением было уйти, хотя бы исключительно в воспитательных целях, чтоб больше неповадно было использовать его вслепую. Но не хотелось так грубо прервать знакомство – женщина была красива, хотя даже под угрозой отсечения правой руки он не смог бы объяснить, с чего вдруг сделал такой вывод, потому что, в отличие от других придворных дам, охотно выставлявших на всеобщее обозрение все, чем богаты, она была так закутана, что гораздо больше скрывала, нежели показывала. И все-таки чутье подсказывало шевалье, что перед ним лакомый кусочек. Когда дыхание дамы приподнимало легкую вуаль, он видел рдеющий от кармина чувственный рот той формы, которую теоретики сладострастия называют «луком Купидона»: верхняя губка короче нижней и немного круто изогнута. Те же теоретики уверяли, что такая форма рта обещает очень многое. Если же взлет вуали совпадал с улыбкой, то видны были и красивые белые зубы. Глаза – яркие, большие, темные – просто не могли принадлежать уродине. Но больше всего волновала уверенность в собственной неотразимости, с которой держала себя дама. Конечно, бывают люди, которые воображают о себе незаслуженно много, но хоть на чем-то такая уверенность должна быть основана! В общем, шевалье постановил сначала присмотреться, а потом принять решение, и галантно усадил даму на каменную скамью. - Итак, мадам, вы в сиянии ангельской доброты явились утешить покинутого? - С чего вы это взяли – насчет доброты? А если мне, напротив, нравится приносить плохие вести и смотреть, как несчастные, убитые горем, рыдают, рвут на себе волосы и катаются по полу? - Вот как? Что же, мне пора начинать? – продолжал болтать шевалье, стараясь скрыть за длинными ресницами слишком пристальный взгляд. Дело в том, что чем дольше он присматривался, тем больше замечал. Изобилие драпировок вовсе не служило целомудрию обладательницы слишком соблазнительных прелестей, но просто маскировало абсолютно плоскую фигуру и широкие плечи. Голос был приятен, но для женщины, пожалуй, хрипловат. А когда из длинного широкого рукава на миг показалась кисть, шевалье бросилось в глаза довольно крепкое запястье. Тут он, конечно, догадался, кто перед ним. Ну что ж, по крайней мере, давешнее великодушие герцога Анжуйского получило объяснение. Открытие это не испугало шевалье. Он был наслышан, что Месье и тогда, когда все покровы сняты, предпочитает оставаться дамой, а значит, этот опыт вполне можно пережить. Да и в любом случае, лучше потерпеть, чем вновь вызывать неудовольствие. Однако было обидно, что его провели как младенца, и шевалье, дабы не вызвать насмешек, решил сделать вид, будто он вовсе не обманут, а просто подыгрывает, а так он с первой минуты все понял, да-да. И он удвоил, даже утроил свою галантность, доведя ее почти до гротеска, через слово величая принца «мадам». - Если мне не изменяет память, вы сулили своей подруге прогулку и обед где-то в городе, – ломался Месье. – Неужто я не стою того же? - Это я не стою вас, мадам, – скромно ответил шевалье. – Вы столь великолепны, а мой вид так жалок, что я просто не рискну показаться в обществе рядом с вами. Я унизил бы вас этим, мадам. Это была отчасти правда, потому что туалет Месье вполне соответствовал если не его полу, то, во всяком случае, его высокому положению, тогда как обольщаемый им кавалер хоть и был облачен в лучший из своих нарядов, но в таком соседстве все равно выглядел нищим. Достаточно сказать, что кафтан и веста, которые шевалье надел для свидания с Клод, в свое время украшали виконта де Марсана и были лишь слегка перешиты в соответствии с требованиями новейшей моды, а что до золотой и серебряной тесьмы и драгоценностей, то многочисленные расходы и вечера за картами почти избавили шевалье от этого бремени. Если герцог Анжуйский имеет на него какие-то виды, то пусть хоть приоденет, прежде чем раздевать! Это будет справедливо. Но мысль Месье неожиданно пошла другим путем. - Вы слишком строги к себе, шевалье. И потом, ваш прелестный облик и ваша богоравная юность облагородят любое рубище. Но меньше всего мне хотелось бы показываться с вами в обществе. Меня вполне устроит одно из тех мест, где вы бываете, отправив свою подругу спать. Они уходили все дальше от приличных и безопасных кварталов, все ближе к большому рынку. Шевалье немного нервничал оттого, что с ними нет никаких сопровождающих, и в случае непредвиденного происшествия он один отвечает за жизнь и благополучие своего порфирородного спутника. Изысканно убранную головку Месье не посещали никакие тревожащие мысли. Он наслаждался приключением и беспечно волочил по уличной грязи свой павлиний шлейф, за который то и дело хватались язвенными руками нищие, но милостивая госпожа, к которой они назойливо обращались, довольно скоро сама научилась очень ловко отправлять их в сточную канаву одним метким ударом каблучка по зубам. Несколько раз шевалье замечал более или менее пристойное заведение и предлагал остановиться там, но Месье отказывался. Его определенно тянуло на самое дно. Наконец шевалье не выдержал и, прежде чем вступить в очередной лабиринт темных зловонных переулков, увлек спутника в подворотню. - Вы собираетесь похитить у меня поцелуй? - оживился Месье. - Нет, - ответил было шевалье, у которого правда было иное на уме, но в следующую секунду он подумал, что стоит проявить немного пылкости, и прибавил: - То есть, да, - и устремился к цели, но наткнулся губами на раскрытый веер, который Месье целомудренно выставил перед собой как щит. - Не так быстро, мой дорогой. Подумайте! Как можно вот так сразу?.. Мы ведь едва знакомы! -Увы, - смирился шевалье. - Но уж в одной просьбе вы не можете мне отказать, мадам. Соблаговолите снять ваши драгоценности и отдать мне. Разумеется, я все верну в целости и сохранности, но только когда мы благополучно выберемся отсюда. Так будет лучше, поверьте. Месье поупирался немного, но все-таки снял свои браслеты, колье, аграфы, броши и перстни. Шевалье бережно завязал всю увесистую кучку в платок и спрятал во внутренний карман, после чего со всей мыслимой галантностью окутал Месье своим плащом - не для того, чтобы согреть, ибо вечер был теплым, но чтобы скрыть от посторонних глаз его роскошный туалет. Затем вновь предложил "мадам" руку, на которую та привычно оперлась, и они отправились дальше. Наконец они набрели на клоаку, которая показалась взыскательному вкусу Месье достаточно непотребной, чтобы там задержаться. Это был грязный кабак, заставленный грубо сколоченными, поцарапанными, липкими столами, под которыми валялись обглоданные кости и крутились шелудивые псы. Содержательница - одноглазая женщина, страшная, как смерть, но довольно приветливая - тут же с подмигиваниями предложила парочке уютную чистую комнату. Шевалье было ответил согласием, но едва не схлопотал пощечину от возмущенного Месье, и трактирщица пожала плечами, потрепала юного кавалера по плечу (дескать, не отчаивайся, парень, ты еще уломаешь эту паву, я в тебя верю) и усадила их в общей зале. Конечно, поначалу публика довольно откровенно глазела на них, особенно на Месье, но вовсе не потому, что проникла в тайну его личности или хотя бы в тайну его пола. Просто Месье, во-первых, сам по себе обладал свойством собирать вокруг своей особы толпы изумленных зрителей, а во-вторых, когда случайно расходились полы плаща, в который он был закутан, на свет являлось не просто платье - чудо из чудес, стоившее дороже всей таверны, в которой они сидели. Но мало-помалу выпивохи отвернулись от них, приняв за благородных в поисках приключений (как оно, собственно, и было). Таверна зажила своей жизнью. В одном углу вспыхнула драка - настоящая, безжалостная простонародная драка, одного из участников которой утащили с разбитой головой. В другом углу двое пьяниц пытались лапать служанку, которая приносила им кувшин за кувшином, но девушка ускользала с неизменной изобретательностью. Страшная трактирщица собачилась с задолжавшим посетителем. Словом, было весело, а если в зрелищах наступал перерыв, Месье переносил внимание на спутника и заставлял рассказывать о себе. Надо сказать, принц был прекрасным собеседником, остроумным и сочувствующим, и как-то так вышло, что шевалье поведал ему гораздо больше, чем собирался. Нежданно-негаданно он обнаружил, что рассказывает, как и при каких обстоятельствах родители выставили его из дома. - Так вы пытались убить родного брата! - воскликнул Месье с восхищением, будто услышал о захватывающем любовном приключении или ином достойном предмете. - Я этого не говорил, - возразил шевалье. - Но позвольте! Из вашего рассказа ясно, что один из вас пытался убить другого. - Но с чего вы взяли, что это был я? - Это же очевидно! Вас вообще нет резона убивать. Если кто-то желает вам смерти, ему не нужно ничего предпринимать, достаточно просто отойти в сторону и ждать, когда вы сами все сделаете. А кроме того, я не вижу, чем вы мешаете брату. Он вам - понятно, ведь вы бедны, только чтобы он был богат. Но у него-то какие причины? - Мадам, у него их полно! Например, одна прелестная особа, живущая в наших краях. Луи был одержим ею, но она почему-то предпочла меня, наплевав на права первородства, согласно которым мой брат должен получать все, а я - ничего. - О-о-о, любовные драмы! Ваш брат не так красив, как вы? - Он невоздержан в еде и располнел. - Это восхитительно, вы принимаете совершенно как должное, когда вам говорят, что вы красивы. - Я мог бы ответить, что вы слишком добры, мадам, но я непростительно часто повторяю эти слова и боюсь вам надоесть. -А вот и нет, этих слов вы не произнесли ни разу, гадкий мальчишка. Если не хотите сказать, что я тоже красива, скажите, по крайней мере, что я добра. Меж тем на огонек заглянул новый посетитель. Даже среди темных личностей, которых в таверне собралось немало, он производил сильное впечатление, хотя, казалось бы, его внешность не имела никаких зловещих особенностей - ни черной повязки на глазу, ни выведенного клейма, ни отрезанного уха или носа. Его одежда была потрепанной и одновременно добротной: ботфорты старые, но крепкие, плащ залатанный, но плотный и теплый, хоть целую ночь проведи под дождем, петушиные перья на шляпе выгорели на солнце, но сама шляпа была лихо заломлена. К тому же, на этом человеке был колет из вареной кожи, настолько задубевшей, что смотрелся прочнее и надежнее посеребренной кирасы тонкой работы, принадлежавшей шевалье. Тем не менее, шевалье в ту минуту остро пожалел о своей кирасе, вернее, о том, что не догадался надеть ее под кафтан, отправляясь с Месье на поиски приключений. Кожаный колет вошедшего был весь покрыт выразительными царапинами и вмятинами, оставленными чужими клинками, а его собственный клинок болтался на боку в побитых ножнах, почти задевая пол. Словом, это был именно тот тип, при встрече с которым люди благоразумные переходят на другую сторону улицы (или же, напротив, ищут с ним встреч, если знают кого-то, кто слишком зажился на этом свете). Вновь прибывший лениво осмотрелся, задерживаясь взглядом на посетителях и словно прикидывая по привычке, сколько может стоить убийство каждого из них, и тут Месье, не чувствуя опасности, послал ему такой взор (сопровождаемый трепетным дрожанием ресниц), на который всякий мужчина был просто обязан ответить хотя бы из вежливости. И тотчас тип был возле их стола. - Мадам, - он обнажил голову с неуклюжей галантностью человека, усвоившего приличные манеры в неприличном обществе, - вы почтили своим присутствием не самый безопасный уголок нашего города и, как я вижу, не имеете надежной охраны. Шевалье никогда в жизни не было так страшно, как в ту минуту, когда он поднялся и, незаметно нащупывая вспотевшими пальцами рукоять шпаги, заставил себя сказать: - Идите своей дорогой, сударь. Сударь смерил его взглядом, задержавшись сначала на изящной щегольской шпаге в узорчатых ножнах, затем на легкой тени будущих усов над верхней губой, и наконец ответил просто: - Сядь на место, сынок. Я только что со святой мессы, получил отпущение и не хочу брать новый грех на душу. Как там сказал Месье? "Если кто-то желает вам смерти, ему не нужно ничего предпринимать, достаточно просто отойти в сторону и ждать, когда вы сами все сделаете". Ну вот, пожалуйста, он действительно сам все делает - в здравом уме и трезвой памяти нарывается на ссору с человеком, для которого убить проще, чем глазом моргнуть, и все это даже не ради драгоценной возлюбленной, а ради извращенца в женском платье. Он не хочет умирать в свои юные годы, так глупо и бесцельно, на этом грязном полу, под взглядами этих пьяных скотов. Он лучше станет мальтийским рыцарем, он согласен, право! Но все-таки он делает это. - У нас с мадам строго конфиденциальный разговор, - сообщил шевалье, заставляя себя смотреть душегубу прямо в глаза, и мягко выдвинул где-то на дюйм клинок из ножен (и сколько же сил потребовало от него это простое короткое движение!). Тот снова оглядел его с головы до ног и изумленно покачал головой, словно говоря: смотрите, дамы и господа, экое диво - живой покойник, вроде уже мертвее мертвого, а поди ж ты, шевелится и даже разговаривает! - Ах, сядьте же, шевалье! - вдруг подал голос Месье. - Я сама как-нибудь решу, с вашего милостивого дозволения, с кем у меня разговор. Этот юноша состоит у меня на службе, - пояснил он незнакомцу, обворожительно улыбнувшись. - Он больше не будет вам грубить. - Я так и понял, мадам, - расплылся в ответной улыбке незнакомец. - Если бы вам был нужен милый, выбрали бы себе кого помолодцеватее. - О, я ищу изо всех сил, но никак не нахожу. - Сдается мне, уже нашли, - и животное без приглашения уселось рядом с братом короля. - Возможно, - не стал спорить Месье и снова поиграл глазками, каковая игра привела к тому, что его угостили мускатом и свежей клубникой. Головореза звали Боннифон. Месье не моргнув глазом отрекомендовался Клод де Суше и с подобающими ужимками протянул руку для поцелуя. Таким образом, установился мир и гроза миновала, но шевалье относился к тем беспокойным натурам, которые, избегнув опасности, испытывают радость и облегчение только в первую минуту. Потом ему стало стыдно за свой страх, а кроме того, он был унижен тем, как легко Месье променял его на какого-то отброса. Не то чтобы шевалье жаждал его внимания, но приняты же в свете незыблемые правила, согласно которым в такой ситуации полагается драться – если и не ради любви, то ради чести, и Месье не имел никакого права командовать в таком деле. Коли уж нарядился женщиной, то и веди себя, как подобает женщине! Тут еще Боннифон опять обратился к нему: - Хочешь клубники, мальчик? - Еще раз, мерзавец, назовешь меня мальчиком… – начал шевалье, бледнея от гнева. - Полно, – миролюбиво вмешался Месье. – Оставим церемонии. Ну конечно, вы мальчик, мой дорогой. Не хотите же вы, я надеюсь, сказать, что вы девочка? Вот, угоститесь лучше, в самом деле, клубникой. – И он взял двумя пальчиками ягоду из миски и попытался покормить шевалье, но тот упрямо сжал зубы. Герцог Анжуйский вдруг перестал улыбаться и вперил в него пристальный, тяжелый взгляд, совсем как у брата-короля. – Шевалье, если вы сейчас испортите мне удовольствие, я очень, очень рассержусь. А вам ведь однажды уже удалось меня рассердить, только вспомните. Предупреждаю, что второй раз станет для вас фатальным, поэтому будьте благоразумны. Вот так, – одобрительно кивнул Месье, когда шевалье разжал зубы и послушно проглотил клубнику, которую запихнули ему в рот. Разумеется, Месье не был бы Месье, если бы ограничился этим и вместе с клубничиной не просунул глубоко в рот пахнущий амброй палец, который затем извлек с игривой медлительностью. Боннифон проследил за этим двусмысленным движением с простодушным интересом и рефлекторно облизнул губы. Да что там, половина посетителей таверны, которые были еще трезвы, разом повернула головы в их сторону, точно флюгера при смене ветра. Месье триумфально улыбнулся, как артист, который наконец-то обрел свою благодарную публику. Его можно было понять: при дворе уже давно никто не удивлялся его милым шалостям. Но вместе с тем при дворе, среди морально подготовленной публики, а главное, защищенный своим высоким статусом, Месье мог чувствовать себя в безопасности, тогда как здесь восхищение легко могло смениться чувством прямо противоположным, если бы зрители, люди самые простые и бесхитростные, невзначай заметили в прелестной жизнерадостной даме нечто странное. Шевалье был уверен, что это вопрос времени. Да чего уж там, удивительно, что этого до сих пор не произошло. Ну как они не могут разуть глаза и допетрить, что это такая же дама, как Боннифон – архиепископ Парижский? Поэтому было безумием высшей пробы привлекать к себе внимание, да еще кокетствовать с наемным убийцей, но Месье, птичка из золотой клетки, совершенно не отдавал себе в этом отчета. Он, возможно, думал, что достаточно только пискнуть: «Стража!» – как сюда сразу сбегутся мушкетеры короля. Но, вернее всего, не думал вообще ни о чем. Боннифон удалился на время отдать долг природе, и к их столу немедленно приблизилась одноглазая хозяйка. - Деточки, – сказала она, наклонившись и приобняв обоих за плечи, – я понимаю, что вы здесь как раз ищите приключений на свои славные розовые попки (глаза Месье при этих словах заволокло мечтательной дымкой), но мой долг вас предупредить. Насчет Боннифона. Спору нет, мы все его обожаем, а для меня он вообще как родной сын, он, ведь, знаете ли, снимает тут комнату на верхнем этаже… Он прекрасный человек и настоящий рыцарь, который никого не обидит зря. Но все-таки имейте в виду, что он не любит, когда его водят за нос, и если вы, мадам, собираетесь поиграть и улизнуть, то сейчас самое время осуществить вторую часть вашей задумки, пока он не вернулся, потому что потом может быть немного поздно, ежели вы вдруг передумаете и окажется, что вас дома ждет муж и детки, ну, вы меня понимаете, мадам. Не подумайте, мадам, что я вас выгоняю, вы делаете честь моему заведению, но все-таки вы птица высокого полета, а неприятностей нам тут не надо. Со всем к вам почтением, мадам. Месье нисколько не испугался и ответил в самых откровенных выражениях, что не собирается никуда бежать и готов отдаться Боннифону по первому его слову хоть прямо в этой зале на глазах у всех. Более того, он, со своей стороны, будет крайне разочарован, если Боннифон в самое ближайшее время не воспользуется плодами своей победы, и даже может сам изнасиловать его. - Браво, моя милая, – обрадовалась трактирщица, – я вижу, у вас глаз наметан. Сама не пробовала, врать не стану, но все в один голос говорят, что Боннифон умеет сделать женщину счастливой. – И она собрала со стола пустую посуду и отошла, ущипнув герцога Анжуйского за щечку. - Вы это серьезно? – спросил шевалье страшным шепотом. - Мой дорогой!.. – Месье покаянно вздохнул и накрыл его руку своей лихорадочно горячей бархатистой ладонью. – Вы должны меня простить. Я понимаю, что многое в моем сегодняшнем поведении с вами могло быть расценено как обещание, но… ах!.. несчастный мой нрав!.. Каюсь, не могу равнодушно пройти мимо привлекательного кавалера и в результате раздаю авансов больше, нежели могу произвести платежей. Вы благородный юноша и поймете меня. К тому же, не обижайтесь, но вы – юноша уж слишком… юный. Вы бутон, обещающий роскошный цветок. Чувствую, что еще пять лет, и я буду вся ваша и уж тогда не взгляну ни на какого Боннифона, но до тех пор постарайтесь как следует созреть. Шевалье надоел этот лепет, уместный на маскараде, устроенном королевой-матерью в честь кардинала, на котором Месье появляется в костюме рыбачки с берегов Нила, но никак не в кабаке, в котором собрались отборные обитатели парижского дна. - Ваше высочество, – воззвал он, впервые за весь вечер обратившись к герцогу Анжуйскому официально и показывая тем самым, что шутки кончились, – неужто вы не понимаете, что ваш Боннифон – разбойник? Самый настоящий разбойник, из тех, что с большой дороги! - До сих пор я видел разбойников только в балете, – облизнулся Месье. – Не думаете же вы, что я пропущу настоящего? - Умоляю, оглядитесь и осознайте, где мы находимся! Это очень, очень опасное место. Здесь можно расстаться с жизнью, а труп выбросят в Сену, и никто не придет на помощь, сколько ни кричите. - Вот уж не думал, шевалье, что вы такой трус. - Я боюсь только гнева его величества. Как вы думаете, что он сделает со мной, если я не смогу обеспечить вашу безопасность и с вашей головы упадет хотя бы волос? - Ладно, ладно, я никому не стану говорить, что меня сопровождали вы, – презрительно отмахнулся Месье. Конечно, не станете, чуть не ответил шевалье, покойники вообще народ не болтливый, но ведь король вполне способен установить истину своими силами. Тут вернулся Боннифон, вытирая руки о штаны. - Ну вот, – сказал Месье, – судьба наша решена, бежать поздно. Но шевалье считал, что у них еще есть шанс улизнуть через кухню, и, пока Боннифон шел к ним через весь зал, использовал последний довод: - Ваше высочество, у вас с ним все равно не выйдет ничего хорошего. Вы, может быть, забыли, но вы – не женщина. Месье обжег его взглядом, достойным Клеопатры, и ответил волнующим бархатным шепотом: - На моей памяти это никого еще не остановило. Конечно, никого, снова подумал шевалье, ведь вы имели дело только с придворными, а они люди опытные и светские, да, к тому же, отлично знают, что вы за фрукт, а этот бедолага к такому не привык и от неожиданности может и занервничать. По дороге Боннифона перехватила трактирщица и шепнула ему несколько слов – скорее всего, передала лестное мнение дамы, потому что он расплылся в самодовольной ухмылке и, усевшись за стол, уставился на Месье уже не таясь. Шевалье подозревал, что как при дворе все увлекались балетными разбойниками, так и у подонков общества должна существовать своя мифология насчет знатных дам – этих воздушных созданий с лилейными ручками, настолько изысканных, что они даже удаляют себе волосы по всему телу. Под столом началась какая-то возня, беспорядочное соприкосновение рук и ног, но при этом принц и разбойник держались одинаково достойно и даже вели умную беседу. Месье процитировал к слову испанскую пьесу. Боннифон заметил неточность и поправил. - Вы знаете Кальдерона? – изумился Месье. Боннифон с улыбкой продолжил монолог по-испански. Потом оказалось, что он знает и итальянский, правда, читать и писать не может ни на одном из этих языков (как, впрочем, и на своем родном). Также он был поразительно сведущ в богословии и тут уж нашел в лице Месье поистине благодарного слушателя, что, в свою очередь, приятно удивило Боннифона, которому никогда доселе не приходилось в деле обольщения красавиц призывать на помощь Августина и Иоанна Кассиана. - Люблю умных женщин, – заявил он. - Много ли вы их встречали? – полюбопытствовал Месье. - Если по правде, то вы первая, – поразмыслив, смущенно признал Боннифон. Месье не выдержал и разразился сатанинским хохотом, прозвучавшем, к тому же, в таком низком регистре, что шевалье решил, будто сейчас все и откроется. Но Боннифон к тому времени уже видел и слышал только то, что хотел видеть и слышать. Желание поскорее уединиться становилось непреодолимым, да тут еще трактирщица снабдила их предлогом, расплескав над очагом варево, которое без особых на то оснований обозначила в меню как суп. Вся таверна моментально наполнилась таким зловонием и чадом, что утонченный Месье зажал нос платочком. - Мадам, – сказал Боннифон, – если позволите, я провожу вас туда, где нет этого ужасного запаха. Уютная чистая комната на верхнем этаже, окна открыты, и вид прекрасный… Шевалье подобрался, поняв, что наступает решительная минута. - Ваше высочество, – прошептал он на пределе слышимости, прижавшись губами к ушку Месье, – умоляю, позвольте мне быть поблизости. На всякий случай. Вы понимаете. - О-о-о, шевалье, любите подглядывать? А я люблю, когда на меня смотрят. Оставайтесь. Надеюсь, вам понравится. Боннифон ревниво следил за их перешептываниями. - Не пора ли младенчику прочитать молитву и баиньки? – спросил он. Месье, приподнявшись на цыпочки и обвив рукой его шею, прошептал несколько слов и ему. Что это были за слова, шевалье так никогда и не узнал (и, пожалуй, не хотел знать), но Боннифон коротко кивнул и больше не пытался от него отделаться. Втроем они поднялись по старой деревянной лестнице на последний этаж, где не было потолка и сквозь щели в черепице лился зыбкий лунный свет. Боннифон добавил к нему свет сальной свечки. Затем они с Месье отступили за занавеску, с помощью которой одна комната делилась на две. Шевалье занял пост на стуле у дверей, повторяя себе, что он, в конце концов, не занимается ничем таким, чем не приходится заниматься благороднейшим господам из постоянной свиты Месье, который, по слухам, любил время от времени отправить своих приближенных на поиски дюжих гренадеров и фузилеров. Разве что положение шевалье было существенно опаснее, и он держался начеку, одной рукой сжимая рукоять шпаги, а другой нащупывая в кармане кошель, причем на кошель было больше надежды, хотя после всего, что случилось в этот безумный вечер, он не мог совершенно исключить и такую вероятность, что Месье совсем запудрит мозг своей жертве, и бедный Боннифон ничего не заметит, а если заметит, то согласится, что так и надо. Из-за занавески слышалась возня, шорох ткани, клацанье отстегиваемых пряжек, прерывистое дыхание и, так сказать, венцом всему – столь страстный стон Месье, что шевалье был вынужден подойти к раскрытому окну и несколько раз глубоко вдохнуть ночную прохладу. Он все-таки был на посту и старался не допускать в голову лишних мыслей. И тут началось. Сначала – рев Боннифона: - Что это, разрази меня гром?! ЧТО ЭТО??!! Следом – страшный грохот, стук и испуганное восклицание Месье. Видя, что час настал, шевалье сорвал занавеску. - Ну, хватит, – сказал он по возможности миролюбиво, обозревая дивную картину: Месье, забившийся в угол кровати, и нависающий над ним бандит. – Нечего так орать. Мы просто пошутили. Боннифон резко повернулся к нему. - Опять ты? - Да, – подтвердил шевалье, – но не волнуйся, я уже ухожу. Мы уходим. – И он протянул руку Месье, дабы помочь ему подняться с лежанки, но Боннифон оттолкнул его. - Уходите? Думаешь, это вот так просто делается? Устроили тут этакое… – он оглядел Месье, не находя слов для описания данного явления природы, и беспомощно сплюнул на пол, – этакое паскудство, втянули в него порядочного человека – и до свидания, будьте здоровы? – Боннифон издевательски помахал рукой, как бы на прощание. - Не злись, приятель, – мило улыбнулся шевалье и повторил: – Это же шутка. Подумаешь! Вот, держи за беспокойство, – не глядя, он выгреб из кошеля горсть монет и высыпал в широкую грубую ладонь обманутого в лучших чувствах разбойника. Боннифон швырнул монеты в стену так, что они отрикошетили и рассыпались дождем по всей комнате. - Шутка, говоришь? Благородные господа шутить изволят? - Вот, – кивнул шевалье, – ты сам сказал: «Благородные господа», значит, все понимаешь. Дай нам спокойно уйти. Нужны ли тебе неприятности? - Мой ты херувимчик! Ты думаешь, я боюсь твоих угроз? Меня приговорили ко всем казням, существующим в этом королевстве, еще до того, как ты родился. - Ко всем? – недоверчиво улыбнулся шевалье. – Я тебя предупреждаю: только тронь пальцем моего господина, и ты узнаешь, какие еще бывают казни. Обычно такой разговорчивый Месье не предпринял ни единой попытки вмешаться в диспут. Впрочем, что он мог сказать? Разве что раскрыть инкогнито, что само по себе было совсем крайней мерой, да притом ему поверили бы. Он был занят тем, что щурился в крохотное зеркальце, которое висело у него на поясе, и оттирал платочком помаду, размазанную вокруг губ. - Значит так, послушайте меня, господин в юбках, – веско молвил Боннифон, медленно наступая на шевалье, – и его безусый телохранитель с девичьей мордашкой. Я не знаю, кто вы такие, и знать не хочу. Скоро вы оба умрете. Можете покамест помолиться, а я кликну товарищей, взглянуть на это диво, – он брезгливо дернул головой в сторону Месье. – А то ведь не поверит никто, как стану рассказывать. - Ну ладно, – вздохнул шевалье и вынул шпагу. Боннифон посмотрел на него сочувственно и брезгливо, будто стал свидетелем какой-то исключительной неловкости, например, того, как шевалье де Лоррен обделался прямо на большом королевском приеме, но юноша не дал себя смутить столь откровенным пренебрежением и развернулся, встав ан гард. Досадливо крякнув (дескать, и что ж вам, кретинам, все неймется?), Боннифон достал свою шпагу. Его первый выпад был издевательски небрежен – так, просто ткнул вполсилы наугад. Шевалье парировал, и тогда Боннифон почти дружески кивнул ему («Ну ладно, раз уж ты так настаиваешь…») и вдруг неуловимым глазу движением вонзил клинок в грудь противника. Все было бы кончено в ту же минуту, если бы не драгоценности Месье, припрятанные во внутреннем кармане – как раз там, где билось сердце и куда было нацелено острие. Шевалье пошатнулся, но снова парировал. Впрочем, он не питал иллюзий. Это не более чем временная отсрочка. Теперь он понял, как легко его могут убить. Нет, он с самого начала видел, что силы вопиюще не равны, что Боннифон защищен не только собственным мастерством, но и кожаным колетом, который Месье, впрочем, успел расстегнуть у ворота, но все-таки это лучше, чем ничего. Это все было ясно всегда, но именно после первой смертоносной атаки, после одного-единственного сверхъестественно быстрого движения, которое он не успел даже разглядеть и понять, откуда оно пришло – справа, слева, сверху или снизу, шевалье окончательно убедился, насколько все плохо и безнадежно. Выбраться отсюда живым ему не удастся, главное, чтобы ушел хотя бы один герцог Анжуйский. Шевалье крикнул ему: «Бегите скорее!» – и даже исхитрился посреди боя вытащить и бросить на кровать свой кинжал, чтобы принц не оказался среди ночи на улицах города мало того, что один-одинешенек и в женском платье, так еще и совсем безоружный. Судя по манере, Боннифон учился фехтованию так же, как и испанскому с итальянским – каким-то случайным образом, однако шевалье, чью руку ставили всевозможные Корини, Гранини и другие прославленные мэтры, совсем ничего не мог ему противопоставить. Он вспоминал всякие хитроумные приемы, но противник просто пер как бык, и все тут. После того первого случая, когда его чуть не прошили насквозь, шевалье стал собраннее. Невесть откуда явилась невероятная концентрация и скорость. Но странным образом именно эта концентрация лишала последних сил. Ноги и руки, напряженные до предела, мучительно зудели. Глаза болели от заливавшего их пота и от необходимости постоянно сверхвнимательно смотреть повсюду – вверху, внизу, по левую руку, по правую, чуть ли не за спиной. Не было никаких сил продолжать этот безумный, безнадежный бой. «Сейчас, – уговаривал сам себя шевалье, в бешеном темпе отбивая кварты и терсы Боннифона, – еще немного, его высочество уйдет, и ты бросишь шпагу, закроешь глаза, и он тебя пришьет, и все закончится». Но его высочество почему-то не спешил уйти. Медленно он крался вдоль стены, сжимая кинжал, и вдруг, улучив момент, кинулся на Боннифона сзади. Острие прочертило полосу вдоль яремной вены, но большого урона не принесло, потому что Боннифон, отличавшийся просто дьявольской реакцией, успел уклониться и вдобавок ткнуть шпагой за спину, но тут уже Месье неожиданно продемонстрировал истинное чудо ловкости и скорости и с неправдоподобной легкостью ускользнул от смертоносного удара, однако следом за этим запутался в своих юбках и растянулся на полу, выронив вдобавок оружие Боннифон подобрал кинжал, но больше ничего не успел, потому что получил удар в спину на этот раз от шевалье. И снова неудача: клинок распорол кожаный колет, но, кажется, почти не задел тело. Разбойник был словно заговоренный. За это шевалье расплатился, получив чувствительный укол в правое плечо. Бой продолжался уже против всех правил и законов. Боннифон наступал одновременно со шпагой и кинжалом. Драгоценности Месье сыпались из распоротого кармана и хрустели под ногами. Шевалье запрыгнул на стул, чтобы нанести удар сверху. Боннифон пинком вышиб из-под него стул, но шевалье одной рукой успел схватиться за потолочную балку и, повиснув так, раскачался и врезал каблуком прямо в лоб противнику. Боннифон был оглушен – правда, не более чем на секунду, но шевалье сумел воспользоваться своим преимуществом – спрыгнул и с двух ударов выбил его шпагу, которая откатилась под умывальник. Боннифон перехватил поудобнее остававшийся у него кинжал и одобрительно прищелкнул языком. - Вот за это хвалю, – заявил он, пока шевалье медлил, пытаясь отдышаться и поверить в то, что у него действительно получилось. – Наконец-то ты начал драться по-настоящему, без этих всех нелепых приплясываний. – Он повернулся боком, изогнулся, отвел в сторону левую руку, расслабив кисть и жеманно отставив мизинчик, – словом, карикатурно изобразил картинную позицию шевалье в начале боя. И вдруг, нагнувшись, выхватил из голенища сапога нож и сжал в правой руке, в то время как кинжал был в левой. – Ну, не стой там как неродной, иди сюда. Идите сюда оба, цыплятки, и давайте уже закончим. Месье приглашением не воспользовался, да у него и оружия не было, тогда как шевалье охотно бросился на Боннифона, думая, что со шпагой-то легко одолеет человека, пусть даже с двумя ножами. Конечно, он обманулся. Без шпаги Боннифон оказался еще стремительнее и опаснее. Задеть его было невозможно, он утекал, как вода, пригибался, стелился по низу. Только чудом шевалье удалось отскочить, когда острие ножа нацелилось ему в бедро. Боннифон в результате неудавшейся атаки потерял равновесие, завалился на одно колено, и тут шевалье глубоко вогнал клинок ему под ключицу, как раз туда, где колет был расстегнут шаловливой ручкой Месье. Боннифон не умер на месте, даже не упал. Он только недоуменно сморгнул и сплюнул изо рта сгусток крови, как сплевывают жевательный табак. «Сколько же раз его надо проткнуть, чтобы прикончить?..» – с тоской подумал шевалье. Впрочем, у него не осталось ни одного шанса выяснить это, потому что, выдернув клинок из раны, он с ужасом увидел, что его изящная шпага сломалась. Боннифон кинулся на него и опрокинул на пол, взгромоздившись сверху. Шевалье увернулся от одного ножа, который вонзился в пол в полудюйме от его шеи, да так крепко, что никакая человеческая сила не смогла бы вытащить его из доски. Боннифон занес второй нож. Шевалье перехватил его запястье и боролся изо всех сил, видя над собой исказившееся последним яростным усилием лицо. Изо рта Боннифона пахло кровью, как от пообедавшего вампира. Кровь из его раны хлестала на лицо шевалье, заливая глаза и нос. Возможно, Боннифон рассчитывал выкарабкаться. Возможно, смирился со скорым концом, но в таком случае, он был намерен утащить за собой еще одну душу. Вдруг сверху на них свалилось нечто тяжелое. Это был Месье, которого, ввиду его безоружности, сбросили со счетов обе стороны. Схватив Боннифона за волосы и оттянув назад его голову, он довел до конца то, что уже пытался сделать, – воткнул в открывшееся горло обломок шпаги шевалье. Боннифон рухнул на распростертое под ним тело так тяжело, что словно выбил из груди шевалье весь воздух. На миг слабый свет луны и сальной свечки померк. Очнувшись, юноша обнаружил, что лежит в луже крови, по-прежнему погребенный под трупом Боннифона. В комнате стояла оглушительная тишина – или так казалось после сплошного лязга стали?.. Голос Месье донесся откуда-то издалека: - Шевалье, я смотрю, вы тоже любитель полежать под могучим самцом… Тот слабо кашлянул, и Месье догадался: - Ах, ну конечно! Вам, наверное, нужна помощь. Шевалье не увидел, но почувствовал, что принц силится стащить с него Боннифона за ноги. Кое-как он приподнялся, и вдвоем они смогли столкнуть на пол ставшее невероятно тяжелым мертвое тело. - Вы не ранены? – осведомился Месье. - Н-нет… По-моему нет. – Шевалье сел и трясущейся рукой откинул волосы со лба. – Кажется, я обязан вам жизнью. - «Кажется»?! – фыркнул Месье. – Можете даже не сомневаться. Если бы не я, он бы вас искромсал на котлеты. А потом бы, наверное, встал, отряхнулся и ушел. - Интересно, что бы он сделал с вами, если бы не я? - М-м-м. Туше. - Сегодня у меня одни туше, вы подумайте. Оба что-то мололи языками, а сами смотрели друг на друга во все глаза и влюблялись со всей силой, какая только возможна в пятнадцать и в восемнадцать лет. Морщась, шевалье стащил с себя мокрые от крови кафтан и весту и забросил в угол – все равно не отстирать. Вынул из мертвых пальцев Боннифана свой кинжал. И, взявшись за ножку стола, поднялся на ноги. - Ладно, бежим отсюда. - Как? Мы победили – и должны бежать? Полно! Вы же не опасаетесь, я надеюсь, полиции? - Если бы сюда хоть изредка забредала полиция, я чувствовал бы себя куда вольготнее, уверяю вас. Но у старины Боннифона, мир праху его, наверняка есть друзья. Могут, знаете ли, сюда нагрянуть. Вы расположены их принять? Вот и я так думаю. – И шевалье, приобняв Месье за талию, повлек его в направлении уже знакомой им деревянной лесенки. Под утро трактирщица обнаружила на этой лесенке две цепочки кровавых следов.