Балет о разбойнике, разочаровавшемся в любви. В трех действиях

- Кажется, я становлюсь убежденным приверженцем любви по-итальянски, – рассуждал шевалье де Лоррен, шагая по пустынной улице. Он был в безумной эйфории и горел как в лихорадке. – В то время как женщина забьется в угол и будет визжать или упадет в обморок, свой брат мужчина всегда придет на помощь. Это все-таки огромное преимущество. – Он оглянулся на Месье, который сильно отстал. – Ваше высочество, вы как будто не спешите. Неужели наслаждаетесь прогулкой среди куч отбросов? - А вам не приходит в голову, – огрызнулся Месье, слегка задыхаясь, – что я слишком сильно затянут, и мне трудно бегать? - Распустить вам корсет? – ухмыльнулся шевалье. Они зашли в подворотню. Крючки на лифе Месье поддались без труда, но тесемки корсета выскальзывали из перепачканных кровью пальцев и путались. - Я начинаю подозревать, – досадливо вздохнул Месье, – что вы никогда в жизни не раздевали женщину, мой герой. - А я начинаю подозревать, что вы живете с каким-то моряком, мой герой. Только они умеют вязать такие дьявольские узлы. Завели бы себе, что ли, горничную, раз уж носите все эти тряпки. Наконец, потеряв терпение, шевалье просто перерезал шнуровку кинжалом. Створки корсета распались, и обнажилась узкая и гибкая белая спина. Луна ярко высветила перекрещивающиеся следы от тесемок вдоль линии позвоночника. Шевалье не удержался и дотронулся до этих четких, глубоких отпечатков, запятнав кровью теплую бархатистую кожу. Месье повел лопатками, как от щекотки, и шумно вздохнул, наслаждаясь тем, что снова может дышать полной грудью, и этот глухой, судорожный, непристойный вздох стал последней каплей, после которой шевалье захлестнуло волной самого чистого, самого яркого желания. - Помнится, – выговорил Месье охрипшим голосом, – вы у нас ценитель объятий в разных неожиданных местах. - Больше нет, – отрезал шевалье. – Догадываетесь, почему? - Ни малейшего представления. - Потому что как вспомню одну неожиданную встречу в Лувре, так сразу все опускается. - Прямо-таки опускается? – Ладонь Месье забралась ему под ренграв – проверить. – Вы злоупотребляете риторическими преувеличениями. Шевалье убрал его руку. - А кто-то говорил, что я еще мальчик и надо бы мне подрасти… Кто-то с такой дивной легкостью променял меня на великовозрастного охламона… - Хотите, – томно прошелестел Месье, запрокидывая назад голову и приваливаясь к нему спиной, – я буду просить у вас прощения на коленях? Шевалье начала бить дрожь, и он отступил на шаг. Он не мальчик и должен владеть собой, а не пускать слюни, едва его пощупают за детородный орган. - Хочу. Но не здесь. - О, как вы жестоки. Шевалье прижался губами к его уху и прошептал: - «Я понимаю, что многое в моем сегодняшнем поведении с вами могло быть расценено как обещание, но… ах!.. несчастный мой нрав!..» - Да вы, оказывается, мстительны! А вы не боитесь, что я тоже мстителен? - После того, что было, я не боюсь уже ничего. Пойдемте, ваше высочество. Прибытие герцога Анжуйского в Пале-Рояль было необычайно эффектным. Несмотря на поздний час, все его красавчики были на ногах, и немудрено: принц исчез в полном одиночестве, никому из них не сказав ни слова, и отсутствовал уже почти двенадцать часов. Кавалеры были вознаграждены за долгое ожидание, когда их господин вошел, кутаясь в плащ с чужого плеча, в спадающем на ходу платье (без корсета застежка не сошлась, и лиф болтался, расстегнутый), с распадающейся прической и размазанным гримом, да еще в сопровождении прекрасного юноши с лицом бледным и жестоким, забрызганного кровью с ног до головы – ни дать, ни взять два демона из преисподней. - Господа, – провозгласил Месье и поднял руку, усмиряя галдеж, поднявшийся при его появлении, – завтра я расскажу, какие приключения со мной произошли, и прошу вас запастись прохладительным, ибо рассказ будет долгим, а если будете вести себя хорошо, то я еще и покажу все в лицах. Пока же, господа, я буду очень и очень занят. Прошу меня не тревожить ни под каким предлогом до утра. Нет, до полудня. Нет, пока я сам не позвоню. И он прошествовал в свои покои, целомудренно придерживая на груди спадающий корсаж. Свита расступалась перед ним, но, кажется, была не очень расположена давать дорогу вторгшемуся в их круг чужаку. Шевалье слышал, что вокруг Месье расплодился гадюшник еще хуже, чем вокруг короля, и многие из этих господ весьма опасны, но его это совсем не тревожило. Он сказал правду: после Боннифона он уже не боялся никого и ничего. И те, кто было заступал ему путь, тут же отступали снова, словно пасуя перед его уверенностью. Шевалье ничего не говорил, он просто смотрел – и они отходили. Краем уха он слышал перешептывания: - Кто это? - Кто такой? - Откуда? Наконец выискался кто-то осведомленный: - Лоррен-д’Арманьяк. - Виконт де Марсан? - Нет, второй сын. Оказавшись в спальне, они принялись молча, сосредоточенно раздеваться, не глядя разбрасывая повсюду запятнанную кровью одежду. - Вы все-таки ранены, – вдруг заметил Месье, коснувшись плеча шевалье. - Просто царапина. Месье подошел вплотную, разглядывая вблизи глубокую, сочащуюся кровью полосу, – и неожиданно провел по ней языком. Шевалье слабо вздохнул от боли и от удовольствия, и Месье лизнул его плечо еще и еще, потом принялся целовать и облизывать шею, ключицы, грудь. Шевалье без сопротивления покорился его острому влажному языку. Интересно, если он умеет целовать так нежно и изысканно, то… что он еще может, черт побери? Месье толкнул его на кровать, и шевалье с удовольствием утонул в перинах, прижимая к себе его голову в раскручивающихся локонах и незаметно направляя ниже. Месье вроде бы подчинялся, старательно обцеловывая его твердый живот, вздыхая от удовольствия, что-то нежно воркуя, но вдруг бросил это восхитительное занятие, заполз выше, по-змеиному скользя всем телом по его телу, и надолго впился в его губы. Они отрывались друг от друга на краткое мгновение, чтобы вдохнуть новую порцию воздуха, и снова ныряли в свой головокружительный поцелуй. Месье совсем потерял рассудок, он был обморочно бледен, глаза остекленели и застыли. Тяжело дыша, он вложил во взмокшую ладонь шевалье граненую хрустальную склянку и молил: - Ну же, пожалуйста, пожалуйста… И, так как шевалье тоже был не в себе и не сразу сообразил, что от него требуется, Месье сердито зашипел, сам открыл склянку, сам намазал его пальцы холодящим кожу составом, сильно пахнущим мятой, и направил руку туда, куда следует. И сам же пронзительно вскрикнул от наслаждения, выгнулся, запрокинул голову, и шевалье опять подумал, что если он так откликается на простое касание пальцев, то что же с ним будет, о господи, когда… когда… Неожиданно Месье перехватил его руку. - Нет, мой милый, не сейчас. Я хочу, чтобы вы мучили меня долго. Давайте поиграем? Я буду просить, а вы не поддавайтесь, сколько сможете терпеть. Мне так нравится, как вы это делаете, как тогда, на улице, когда я так сильно хотел, а вы сказали: «Нет». - Кажется, мы еще говорили о том, чтобы просить прощения на коленях… – вспомнил шевалье. - О да, конечно, – и брат короля выбрался из постели и грациозно, как в танце, опустился на колени. Шевалье молча притянул его за шею к себе, и вроде бы тот понял, что требуется, и занялся внутренней стороной бедер, жадно целуя и продвигаясь выше, выше… Пока вдруг не остановился и снова не кинулся целовать шевалье в губы, страстно выдыхая: - Не могу больше терпеть… Пожалуйста… Хочу быть вашим… - Не сейчас, – строго вел свою партию шевалье. - Но почему?.. Когда же?.. - Это зависит только от вас. - Что я могу для вас сделать, милый? – жалобно спросил Месье – сама покорность. - Целуйте меня. - Хорошо, милый, вы будете довольны, – пообещал Месье, снова наклоняясь над ним, распростертым. – Вы будете очень довольны и тогда доставите немного радости и мне, правда же, правда? Дальнейшее бормотание потонуло во вздохах, стонах, всхлипах и влажном звуке поцелуев. Шевалье запустил пальцы в длинные спутанные волосы и намотал их на кулак, желая на этот раз управлять процессом и довести дело до конца, и вдруг Месье приподнял голову и очень ясно сказал: - Я не буду это делать, даже не мечтайте. - Что?.. – опешил шевалье, не зная, правда это или очередная игра. - Терпеть не могу это занятие. Фу. - Почему? - Вы забываете, кто я, – надменно изрек Месье. После сего внезапного заявления шевалье окончательно решил, что это все-таки игра, и бесцеремонно потянул за волосы. И тогда Месье со всей силы вонзил зубы в его бедро с внутренней стороны, возле самого паха, да так яростно, будто хотел выгрызть кусок плоти. Это было так неожиданно (и к тому же зверски больно), что шевалье выругался, подскочил и пинком отправил его высочество с кровати. Месье растянулся на полу, приподнялся, посмотрел недоверчиво, как бы осмысливая случившееся. «Боже мой, – в ужасе подумал шевалье, – что я натворил?..» Спасти положение можно было только одним способом – увлечь принца немедля в пучину сладострастия, чтоб забыл даже, как его зовут, не говоря уж о каком-то пустяке, случившемся только что. И шевалье тоже спрыгнул с кровати, набросился на Месье, прижал к полу, сам вгрызся в его губы и растолкал в стороны его коленки. Месье не обманул даже самых смелых ожиданий насчет своего темперамента. Он искусал плечи и шею любовника, исполосовал ногтями его спину, но главное – как он стонал! Шевалье надеялся, что хоть кто-нибудь из лощеной и порочной свиты герцога Анжуйского подслушивает под дверью и услышит этот адский концерт, не зря же они тут так стараются. За окнами дворца светает, а они с Месье проснулись после недолгого освежающего сна и немедленно занялись делом. Они очень удачно уснули, тесно сплетясь (Месье на боку, шевалье обнимает его со спины), и можно было даже не менять позу. Месье ведет себя, как обычно, – закатывает глаза, судорожно грызет костяшки пальцев, но это ему не поможет: скоро все равно начнет вопить как резанный. Но пока еще экстаз не наступил, он даже владеет членораздельной речью, чем и пользуется (Месье, как мы помним, весьма разговорчив): - Шевалье, я тут подумал насчет вашей просьбы – избавить вас от братства иоаннитов… И, вы знаете, я вам, пожалуй, откажу. Во-первых, я обожаю иоаннитов… - Хотите, я вам покажу место, где их толпа? Нет никакой надобности множить их число. - О нет, это не такие иоанниты, как нужно, они не подготовлены, а мы с вами знаем, чем опасны неподготовленные люди… А вы будете как раз такой, как надо. Нет, в самом деле, вы знаете, их гроссмейстер… Как же его зовут? Ласкарис ди Вентимилья, как-то так… О, да, шевалье, прошу вас, вот так, не останавливайтесь, мммм…. В общем, гроссмейстер ордена сейчас в Марселе, а потом, конечно же, заедет к нам. Но я на всякий случай попрошу Луи, пусть пригласит его, чтобы он уж точно заехал, и вы принесете обеты, а потом придете ко мне в этом великолепном черном плаще с белым крестом… О-о-о… - А если я просто так надену плащ, вас это не устроит? - Нет, нет и нет. Я хочу, чтобы вы принесли обет безбрачия. - И целомудрия. Месье коротко оглянулся на него, окинув хмельным затуманенным взором. - Я не понимаю, как вас молния не испепелила, когда вы произнесли это слово… Но главное, знаете, что меня привлекает в этом плане, который выносили ваши мудрые родители? - Сплавить меня на войну с турками, когда я вам надоем? - Вы никогда не надоедите мне, дурачок. Ни-ког-да. И поэтому мне так нравится, что иоанниты не могут владеть никаким имуществом. Это значит, что вы никуда от меня не денетесь, понимаете? Я дам вам все, но это «все» будет как бы не ваше… По-моему, гениально! Время к полудню. Месье, на четвереньках, отрывает лицо от подушки и снова предается воспоминаниям о разбойнике Боннифоне. - Он ведь сам сообщил нам, что его приговорили ко всем видам казни. Поэтому мы с вами, можно сказать, просто исполнили приговор, и нас не должна мучить совесть. Шевалье не сказал бы, что она его так уж мучила и без этих оригинальных умозаключений. Они уже немного устали и двигаются медленно и плавно, будто качаясь на волнах. - И потом, он сам виноват. Мы же предлагали ему отпустить нас с миром, но он не захотел. - Он был ранен в самое сердце, – объяснил шевалье. - Что?.. - Вы произвели на него очень сильное впечатление, ваше высочество. Поэтому его разочарование было огромно. - Вот глупец! Чего он разочаровался, скажите на милость, ведь я оставался собой, тем самым, кто ему понравился, даже когда он лез мне под юбку. Может быть, конечно, он рассчитывал на мне жениться и заделать мне детей, тогда я еще могу понять разочарование, но все равно, разве оно стоило того, чтобы убивать и умирать? Мысль об убийстве, которое они совершили вместе, действует на них сильнее любых шпанских мушек, и шевалье начинает двигаться сильнее и резче. Месье сжимает его как в тисках, ахая от сладостной боли. В таком положении их застает любимчик герцога Анжуйского, маркиз д’Эффиа. - Какого черта вам надо? – спросил Месье, снова оторвавшись от подушки. – Я же сказал меня не беспокоить, пока я сам вас не позову! Д’Эффиа объясняет, что его величество просит своего возлюбленного брата о встрече. - О нет, не сейчас. Я не могу. Принесите мои глубочайшие извинения. Скажите, что я болен. Скажите моему брату, что я сегодня, кажется, умру!.. После полудня д’Эффиа приходит снова с ларцом, в котором обнаруживаются драгоценности Месье – те самые, которые он носил вчера и которые они забыли на месте преступления. Они были найдены полицейскими рядом с трупом Боннифона, вместе с трупом же доставлены в Шатле, и там кто-то опознал алмазы герцога Анжуйского. Сокровища были немедля доставлены королю, и тот подтвердил, что это действительно имущество его непутевого брата. Именно поэтому он и хотел видеть Месье – вернуть драгоценности и заодно задать несколько вопросов, но коль скоро Месье опять болен и при смерти… Маркиз д’Эффиа красноречиво излагает историю драгоценностей, но на Месье она не производит большого впечатления, и он даже не слушает и воркует с шевалье. - Я буду любить вас всю жизнь, – говорит он. – Вас одного. А если вдруг когда-нибудь вам покажется, что я люблю вас недостаточно, напомните мне, как вы дрались с разбойником. Воспоминание действует на них предсказуемым образом, и они задергивают занавеси над кроватью, чтобы не сбивать с мысли д’Эффиа. Но они не учли, что солнце в зените, его лучи пронизывают всю опочивальню, в том числе альков, и д’Эффиа, рассказывая, наблюдает увлекательнейший театр теней.