Мгновенья

      В Скайхолде у Инквизитора и генерала слишком много забот: такую огромную организацию нельзя просто распустить, сообщив людям, что те вольны идти куда глаза глядят. Так что они почти не разговаривают днем. Но — и это тревожит Каллена куда сильней — они почти не разговаривают и вечерами.       О, Эвелина все так же улыбается, встречаясь с ним взглядом, но улыбка быстро гаснет. Она больше не откладывает бумаги когда он приходит, и ему самому все чаще хочется оставаться в своей башне с работой, пока сон не сморит прямо над столом — благо, они по-прежнему стараются не показывать людям свои отношения… если от них что-то осталось, вынужден безжалостно признаться себе Каллен. Потому что долгих разговоров вечерами ни о чем и обо всем тоже уже нет, а от его объятий Эвелина мягко уворачивается, и он даже не может ее в этом винить, потому что его взгляд против воли то и дело останавливается на подвернутом рукаве — и она наверняка это замечает.       Эвелина упрямо отказывается от любой помощи. На ее одежде теперь нет шнуровки, лишь пуговицы или крючки, на новых сапогах — множество ремешков с пряжками. Посох больше не стоит в углу у двери, исчезает и стойка с доспехом, и Каллен так и не решается спросить, куда они делись. Зато у окна появляется станок с пяльцами: когда Каллен впервые видит ее за вышивкой он буквально теряет дар речи, а Эвелина смеется — в Круге она любила вышивать, все равно особо заняться нечем: или книги или рукоделие, а книги имеют обыкновение заканчиваться. Вот потом стало не до того, но, кажется, теперь она может снова себе это позволить. Улыбка тает, когда левая рука тянется перехватить кончик иглы, показавшейся над тканью, и замирает на середине движения. Эвелина поднимает правую руку из-под полотна, вытягивает иглу, но движения чересчур сосредоточенные — она явно привыкла работать двумя руками. Каллен обнимает ее за плечи, чтобы, как всегда, зарыться лицом в волосы, но она мягко поводит плечами, высвобождаясь, и не смотрит в глаза.       Надо бы поговорить, но что он может сказать? Ничего не изменилось? Но это неправда. Каллен почти привык к пустому рукаву, дело не в этом. Он знает Эвелину с книгой, за письмами, с посохом и в доспехе… но не знает эту женщину за пяльцами. Он помнит ее сильной и ловкой, а сейчас она двигается так, словно до конца не доверяет собственному телу, и то и дело застывает, когда левая рука привычным, бездумным движением тянется к волосам или за какой-нибудь вещью. Она все реже улыбается, и все чаще ему кажется, что Эвелина поддерживает разговор лишь из вежливости. Создатель ведает, он любил… Каллен вздрагивает, поняв, что в мыслях произнес это слово в прошедшем времени — ее не за две руки и не за прекрасное лицо, но трудно любить, когда человек на глазах становится другим, все сильнее отдаляясь, упорно и старательно выстраивая между ними стену из стеклянных кирпичей. Порой ему хочется схватить ее за плечи, встряхнуть, закричать, разбить эту демонами драную стеклянную стену, но он знает, что она лишь молча высвободится и в который раз отведет глаза. И Каллен перестает приходить на ночь. Зачем, если она ложится в постель лишь когда думает, что он заснул, и сворачивается на краю изо всех сил пытаясь не коснуться?       Скайхолд постепенно пустеет, можно выйти днем во двор и никого не встретить. Он готовит на жаровне в своем кабинете, дни проводит за картами и письмами — что бы там ни было, угроза никуда не делась, и надо знать, кто из его офицеров готов снова взяться за меч. Иногда он видит во дворе Эвелину. Несколько раз поднимается по лестнице, застывает у двери… и уходит.       Он ей не нужен. Словно с рукой она отсекла от себя все прошлое и теперь пытается начать жить сначала, в мире, где нет шнурков, нет посоха и стойки с доспехами, нет инквизиции, нет Каллена. Он ей не нужен.       А она ему? Что до сих пор держит его в Скайхолде? «Клянусь перед Создателем и святой Андрасте любить эту женщину до конца своих дней». Тогда он в это верил. Сейчас?       Жозефина пишет, что приглядела им замок на границе с Тевинтером — империи, погрязшей в войне с кунари, какое-то время будет не до того, чтобы замечать, что делается под самым ее носом. Каллен безбожно затягивает с ответом.       Он стоит на стене, разглядывая горы и в который раз пытаясь найти ответ, когда слышит далеко внизу треск молнии. Оборачивается. Тренировочная площадка отсюда как на ладони. Когда-то Каллену нравилось смотреть, как Эвелина спаррингует с магами своего отряда — с ног до головы обмазавшись бальзамами, потому что волшебнику не взять тупой тренировочный клинок. Когда заклинания сыпятся одно за другим — это красиво. Смертоносно — но очень красиво.       Сейчас на Эвелине нет доспеха, посох прислонен к ограждению. Заклинания по-прежнему послушно срываются с ее руки, и кто-то, не маг и не храмовник, наверное не заметил бы разницы. Но Каллен замечает. Каждое заклинание — само по себе, никаких хитроумных цепочек, сложных, выверенных комбинаций. Для них нужен посох, а для посоха нужны две руки.       Каллен тихонько спускается со стены, не привлекая к себе внимания становится у ограды за спиной у Эвелины. Пока он спускался, девушка взяла в руки посох. Взмах, повернуть, перехват… посох падает. Она подбирает его, начинает цепочку движений сначала, медленней. Посох падает. Падает. Падает.       Эвелина застывает, тяжело дыша. Опускает голову, пытаясь закрыть лицо ладонями. Замирает на середине движения, глядя на руки. Падает на колени, кричит — надрывно, страшно.       Каллен сам не понимает, как оказывается рядом, как обнимает, поднимая с земли. Эвелина тяжело дышит ему в шею — а потом спина под его руками напрягается, а ладонь толкает в грудь, отстраняя.       — Я освобождаю тебя от обетов, — говорит Эвелина не поднимая взгляда. — Не хочу, чтобы ты чувствовал себя связанным.       — Я давал их перед лицом Создателя и Пророчицы, и только им освобождать меня от них, — говорит Каллен, глядя ей в лицо. — Как и тебя.       Она усмехается, зло и жестко.       — Он всеблагой и всепрощающий, так что… Ты женился на женщине с двумя руками. Теперь я калека. Ты свободен.       — Хорошо же ты обо мне думаешь.       — Я калека, слышишь! — кричит Эвелина. — Я смогу с этим жить, но ты — не обязан! И мне не нужна твоя жалость, и забота тоже не нужна, и...       Она съеживается, обхватив себя руками, по-прежнему упорно избегая его глаз.       — Договаривай.       — И без тебя я тоже смогу жить.       В этом Каллен не сомневается. Нельзя жить без еды, без воды, без воздуха. Без другого — можно. Он тоже сможет жить без нее.       Только не хочет.       — Эвелина, посмотри мне в глаза, прежде чем сказать, что все кончено.       — Уходи.       — Посмотри мне в глаза.       Она поднимает взгляд с явным усилием. Слез нет и лицом девушка владеет прекрасно.       — Все…       Прикусывает губу, не договорив. Каллен делает шаг, не отрывая взгляда.       — Я не хочу, чтобы ты оставался со мной только из жалости, — шепчет она. — Или потому, что мы поторопились с обетами.       — Знаешь, это здорово смахивает на оскорбление, — улыбается он. Касается ее губ, сначала совсем легко, потом целует по-настоящему, пока хватает дыхания. Она отвечает — тоже, по-настоящему.       — Я приходила к тебе, — говорит Эвелина. — И не решилась постучать. Струсила. Я так боялась, что больше не нужна тебе.       Он смеется, прижавшись лбом к ее лбу.       — Мы с тобой два дурака.       Она тоже смеется, а потом сама тянется к его губам.       — Пойдем домой, — говорит Каллен когда получается, наконец, от нее оторваться.       — Погоди. — Она поднимает посох. — Хочу все-таки...       — Тебе не обязательно сражаться самой.       Эвелина становится серьезной.       — Когда я ехала на Конклав в свите Первого чародея Оствикского круга, то хотела только этого. Никогда не сражаться, не ввязываться в эту дурацкую войну, которую развязали другие. Хотела, чтобы те, кто мудр и облечен властью, наконец, все решили. Чтобы можно было вернуться в Круг, заниматься теорией магии, написать диссертацию, может, не одну, заниматься с учениками. По вечерам — книги или вышивка, или вязание, приятные беседы, где каждый дает возможность другому блеснуть познаниями. Размеренная и мирная жизнь, в которой не происходит ничего непредвиденного многие, многие годы. — Она качает головой. — Только вдруг оказалось, что решать приходится мне. Что властью облечена я сама, насчет мудрости, правда не уверена до сих пор… И что возможность самой решать, как жить, стоит того, чтобы за нее сражаться.       Каллен кивает. Он сам думал о чем-то подобном — не в самом начале, когда речь шла только о том, чтобы выжить, а много позже, когда стало ясно, что ему есть из чего выбирать. Когда пытался справиться с лириумом. Когда понял, что больше не один.       — Я никогда не была посланницей Пророчицы, больше не Инквизитор, у меня теперь нет метки, но… Я — по прежнему я. Эвелина Тревелиан-Резерфорд. Человек. Маг. Способный решать за себя, и — если нужно — командовать другими. И это, — она чуть приподнимает посох. — Тоже я. Потому что за право решать самой и сражаться приходится самой.       Каллен снова кивает, прислоняется к ограде.       — Тогда не торопись. Переучиваться всегда сложнее. А я все равно собирался подышать воздухом.       Эвелина поднимает посох. Взмах, повернуть, подставить культю вместо перехвата… Посох падает. Снова падает. Падает. Волосы на затылке слиплись от пота. Еще раз. И еще. Бессчетное количество раз. Пока, наконец, с посоха — не с рук — не слетает заклинание.       Эвелина останавливается, тяжело дыша. На лице торжествующая улыбка. Только одна связка, и не самая сложная, если уж начистоту, но Каллену плевать. Потому что у нее получилось. И потому что когда он подхватывает ее, кружится, смеясь, она хохочет в ответ.       — У тебя все получится, слышишь! — говорит он, наконец, ставя ее на землю.       — У нас все получится, — выдыхает она, прежде чем поцеловать.