Глава 27
8 июля 2017 г., 18:08
Song: X-Ray Dog – The Vision
На следующий же день я понял, что уже безумно скучаю по Эштону и решил не мучить себя и просто пойти в его трейлер. Собирался перебрать его книги, оставшиеся вещи, решить, что забирать к себе в первую очередь. И неожиданно для себя я наткнулся на его дневник – тот самый, что он когда-то дал мне прочесть в качестве извинения. В эту тетрадь была вложена еще одна, и в ней я нашел записку, написанную почерком Эштона: «Это продолжение моего дневника. И я не буду против, если ты прочтешь. На самом деле, я именно поэтому его и оставил». И кто я такой, чтобы отказываться.***
Он так и не пришел. Хотя в этом нет ничего удивительного. С чего я вообще решил, что его заинтересуют мои эмоциональные излияния? Глупо было надеяться, что это все вдруг резко изменит и исправит. Какая разница, что я чувствую, если сказанного не вернешь. И это на самом деле была правда. Все, что я тогда сказал, было правдой. Оно могло перестать быть правдой уже через час, но было ведь. И это моя самая большая проблема – смена мнений, смена мыслей, истины, смена всего. Мое «Я» слишком нестабильно. Невозможно заводить хоть какие-то отношения, будучи таким, как я. Так что нет смысла все исправлять – закончится плохо в любом случае. Я не хочу его мучить. И я не хочу мучиться сам. Я так устал от всего этого. От всего, что постоянно крутится в моей голове: от навязчивых мыслей, от непрерывной трансляции всех моих ошибок. Я ждал всю ночь. Но он не пришел, не позвонил, не написал. Значит ему все-таки наплевать. Я вновь чувствую их. Они стоят за спиной и ждут моего взгляда. Они хотят уничтожить меня, наказать так, как я никогда не смогу сам. И я ненавижу себя еще сильнее от мысли о том, что они – часть меня.***
Он пришел вчера вечером. В самый неподходящий момент. Они окружали меня, я пытался прогнать их. И именно в этот момент появился Люк. Я понимаю, что выгляжу, скорее всего, жутко в такие моменты. Но ужас и отвращение на его лице… Я же говорил ему, объяснял, кто я, что со мной происходит. Но стоило ему увидеть ту самую часть меня, которую я упорно прятал, а он упорно искал, он тут же сбежал. И это больно настолько, что боль от порезов не может ее заглушить.***
«…чтобы избежать унижения, я окунался в самоуничижение, лишал себя какой бы то ни было возможности нравиться, чтобы забыть, что она у меня была и я ею злоупотребил. Зеркало оказывало мне неоценимую помощь: я поручал ему убедить себя, что я урод. Если ему это удавалось, острый стыд уступал место жалости. Но главное, обнаружив в результате провала свою уродливость, я старался изуродовать себя, чтобы отрезать к ней все пути, чтобы отречься от людей и чтобы они от меня отреклись». Жан-Поль Сартр. «Слова».***
«Нам нужно поговорить». Ну конечно. Это ведь все решит. Я не должен был начинать все это. Ведь понимал, что станет хуже. Только не предполагал, что настолько хуже. Это как еще одна пощечина от общества и вопль прямо в уши: «ты всегда будешь один». Я делаю вид, что это хорошо, что мне так проще. Хотя на самом деле я всего лишь хочу стать частью этого мира. Только я, кажется, ему не нужен. Я разваливаюсь на части, но больше не могу собирать себя сам. Осколков слишком много.***
Он пришел. Утром я вышел из трейлера, а он сидел там. Но я был так измотан жуткой бессонной ночью, полной кошмаров, и слишком сильно кровопотерей, что мне было плевать. Я просто не мог реагировать, не мог чувствовать. И это радовало, потому что это – единственный момент отдыха. Он не может мне ничего гарантировать. Я не могу ничего гарантировать самому себе. Я не уверен, что выдержу еще одну пощечину. Это наверняка добьет меня. А я не хочу уходить сейчас, это будет так глупо и банально. Я должен закончить все свои идеи. И для этого мне нужен якорь. Но этот же якорь может меня утопить. И вернуться я уже не смогу.***
«Шизоиды — люди с этим типом умственного расстройства постоянно находятся перед лицом болезненного выбора. Им нужны отношения с людьми, но они боятся быть близко связанными с ними. В большинстве случаев эти индивидуумы вырастают в травмирующей обстановке или в атмосфере пренебрежения, они уходят или отстраняются от общения, чтобы избежать боли при контактах с людьми». Марти Лэйни. «Непобедимый интроверт».***
Он приходит ко мне, и мы просто молчим. Я не знаю, что говорить, думать, чувствовать. Это просто очень странно – быть с кем-то. Странно, но, кажется, приятно. Не раздражает. Но что-то внутри меня не может с этим смириться. Что-то продолжает твердить, что я этого не достоин, не заслужил, недостаточно хорош. Всегда чего-то будет не хватать, а чего-то будет слишком. Они не позволят мне быть счастливыми, не позволят быть с кем-то. Мы заключили договор, и я должен быть один.***
«Он раз зашел в горы, в ясный, солнечный день, и долго ходил с одною мучительною, но никак не воплощавшеюся мыслию. Пред ним было блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и бесконечный, которому конца-краю нет. Он долго смотрел и терзался. Ему вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что ж это за всегдашний великий праздник, которому нет конца и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать. Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга, каждый вечер снеговая, самая высокая гора там, вдали, на краю неба, горит пурпуровым пламенем; каждая «маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива»; каждая-то травка растет и счастлива! И у всего свой путь, и всё знает свой путь, с песнью отходит и с песнью приходит: один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш». «Если б я имел власть не родиться, то наверно не принял бы существования на таких насмешливых условиях. Но я еще имею власть умереть, хотя отдаю уже сочтенное. Не великая власть, не великий и бунт». Ф.М. Достоевский. «Идиот».***
Это снова случилось. Они решили вновь начать свою медленную казнь. Я так надеялся, что Люк не придет сегодня. Боялся, что он вновь сбежит. Боялся увидеть его, потому что они используют его как свой контраргумент и добивают меня, угрожая ему. А я меньше всего хочу втягивать его в свой ад. Но он смог отвлечь меня какой-то фразой, поразившей своей глупостью. Они отступили, и я уже было поверил, что ушли окончательно. Но они вернулись вновь. И теперь их удар был еще страшнее. «Смотри. У тебя никогда не будет такой жизни, как у него. Тебя никогда не примут». Да. Я никогда не смогу стать таким, как Люк. Хотя именно этого мне хочется больше всего. Но этому не бывать. И да, это причиняет невероятную боль. Все, что связано с Люком, причиняет мне боль. И проблема в том, чт я очень люблю боль.***
Я написал ему, потому что чувствовал себя виноватым. Так было всегда, всю мою жизнь. Вина медленно пожирала меня с самого детства, и этому не будет конца. Я виноват перед всеми, с кем когда-либо контактировал; виноват перед собой; виноват перед Люком. Это самое важное сейчас. Я порчу ему жизнь. Я хочу его отпустить, но так боюсь этого. Не верю, что продержусь долго без него. Я привык к нему и не смогу снова пройти через ад без него. Так, может быть, и не нужно? Может быть, пора уже закончить все это? Избавить Люка и весь мир от меня? Ведь когда что-то не приносит ни радости, ни пользы, от этого нужно избавляться.***
«– А что причиняет тебе боль, Изабелла? – Перепиливание. Они же могли бы резать, тогда дело пошло бы живее. Но это тупое, медленное перепиливание! И все опять снова срастается, оттого что пилят слишком медленно! А тогда они начинают сначала, и это продолжается без конца. Они распиливают тело, а оно все время срастается, и так без конца. – Кто распиливает? – Голоса. – Голоса не могут распиливать. – Эти могут.» Эрих Мария Ремарк. «Черный обелиск».***
Я вышел из трейлера без определенной цели, но с желанием все-таки умереть. Только закончилось все иначе. Я каким-то образом забрел на самый высокий обрыв в этой части пляжа. Видимо, подсознание решило, что это самый простой способ покончить с собой сейчас. Но когда я собирался сделать последний шаг, появился Люк. Опять. Уже который раз я оказываюсь на краю, и уже который раз появляется Люк. И каким-то немыслимым образом спасает меня, возвращает обратно. Он отвел меня в трейлер, а я попросил его остаться. Потому что в одиночестве я бы… Да, я бы вновь сорвался. И уже наверное окончательно. Не ожидал, что просить его об этом будет так легко для меня. И он остался, хотя я был убежден, что Люк просто развернется и уйдет. И еще бо́льшая странность – я обнял его. Не знаю, зачем, почему, но сделал это. Почти неосознанно. И, хм, мне понравилось? Я смог наконец-то выспаться. Никаких кошмаров не было. Я просто спал в успокаивающей темноте и тишине. Мне было тепло и легко. Я как будто выбрался из лабиринта.***
Совместное утро было… приятным. Очень спокойным и легким. Правда, Люк пытался уничтожить мой чай, но я предотвратил это издевательство. Во время прогулки по пляжу (что давно уже стало моей утренней традицией) он замерз и немного посинел, а в трейлере кутался в плед, пытаясь согреться. Я не думал, что ему так холодно, потому что я совсем не замерз. До чего же он все-таки… солнечный. А еще он замечательно поет и выбирает хорошие песни. Сегодня я почти спокоен. Наверное, потому, что я еще не понимаю, что происходит. Рядом с ним мне становится легче, хотя я знаю, что однажды станет хуже. И это невероятно пугает.***
«Наше одиночество не является одиночеством в камере; это – одиночество заключенной в каждом из нас тьмы, которая, словно контрольный прибор атомного реактора, видит все процессы отраженными, чувствует их опосредованно и слышит лишь слова, переданные по проводам, да и те на незнакомом языке. Общаться – наша страсть и проклятие». Уильям Голдинг. «Свободное падение».***
Все идет до странного хорошо. Кажется, я начинаю ему доверять и иногда просто вываливаю кучу информации, совершенно ее не фильтруя. Но Люк воспринимает это спокойно. По крайней мере, на его лице не бывает такого ужаса, как раньше. Мы почти каждый день проводим вместе, и меня это почему-то не напрягает. Я даже решаюсь позвать его прогуляться по городу. И неожиданно для самого себя решил сделать тату. Когда-то я наносил порезы не только на руки, но и на левое бедро. Это было удобно, ведь их легче прятать. И там боль чувствуется острее. Со временем потребность в этом пропала, и рук было достаточно. Все раны на бедре затянулись, но шрамы не исчезнут никогда. Именно поэтому я выбрал строчку из песни. Она всегда помогала мне и напоминала, что все когда-нибудь заканчивается и становится прошлым.***
«…тяжесть, необходимость и ценность суть три понятия, внутренне зависимые друг от друга: лишь то, что необходимо, тяжело, лишь то, что весит, имеет цену». Милан Кундера. «Невыносимая легкость бытия»***
Начались они – разговоры о будущем. Которые я уже ненавижу, потому что они меня безумно пугают. Мы спокойно и без истерии общаемся уже два месяца, и это были наверное лучшие месяцы в моей жизни. И я безумно не хочу это терять. Но боюсь я не только этого. Выбор университета, поступление… Пугают. У меня начинаются приступы паники, когда преподавательница литературы в очередной раз заводит разговор о дальнейшем обучении. Она каждый день предлагает мне разные варианты, разные университеты и просит выбрать. И когда заходит разговор об Англии, я говорю про Оксфорд, потому что это первое, что приходит в голову. Она как-то пугающе улыбается и наконец-то отпускает меня. Я не верю, что достаточно хорош хоть для какого-то университета, поэтому просто отпускаю ситуацию. Будь что будет. А еще я не хочу терять Люка. Если и оставаться, то ради него. И я просто не уверен, что смогу жить в другой части мира без него. Он единственный, кому я доверяю. Единственный, кто не считает меня ничтожеством, кто относится ко мне без отвращения и искренне. Мне не хочется терять все это.***
Последние три недели были невероятными. Я не понимаю, как это случилось, но меня приняли в Оксфорд. Не знаю, как она это провернула, но все получилось. В ожидании этой новости, я не знал, что делать. Слишком много новых чувств, слишком много событий. Мне нужно было что-то из прошлого. Резать себя отчего-то не хотелось, и это определенно радует. И я решил вернуться к огню, в надежде, что он очистит мое сознание. Мне стало интересно, смогу ли я поджечь круг, на котором сижу, хватит ли мне сил. И, по традиции, в этот момент появился Люк и остановил меня. Как же я рад, что написал ему тогда. Иначе я бы уже давно покончил с собой, а это было бы слишком рано. А Люк собирается заниматься социальной работой и образованием, что подходит ему идеально. у него получится, ему хватит на это доброты и внутреннего света. Он смог помочь даже мне, а, значит, уже прошел самый главный экзамен. Но как же мне страшно с ним расставаться. Я боюсь, что снова исчезну во тьме без его света. Но я верю, что справлюсь. Надеюсь на это. Мы ведь все еще сможем общаться. И, может быть, я приеду на каникулах к нему. Жаль, что у нас нет больше времени. Он стал для меня невероятно близким другом, хотя кажется, что этого слова недостаточно. Я мог бы полюбить его. Еще немного времени, и я бы смог. Не уверен, что рискнул бы, что пошел бы на это, ведь и дружба у нас очень шаткая. Какими получились бы отношения? Хотя нет смысла думать об этом сейчас. Мне пора на самолет. Кто знает, вдруг у нас с Люком еще будет шанс. Вдруг вдали отсюда я смогу измениться, смогу стать кем-то, кто подойдет ему.
