Perfect weapon or Alligent part II

      Первые секунды моей смерти совершенно мне непонятны. Все, кто пережил остановку сердца, говорят, что перед смертью видят слепящий белый свет. Я же не вижу ничего, кроме темноты. Кажется, я жива, просто ослепла, но все слышу: каждый шорох, стук каблуков о холодный пол, на котором я лежу, голоса, кричащие что-то, чего именно я не могу понять. Я на все сто процентов уверена, что меня больше нет, что я просто вакуум, слышащий все, что творится в мире живых, но я ошибаюсь. Потому что, по сути, умерший человек не может чувствовать, что чувствую я. Мне больно. Так больно мне не было никогда; даже когда несколько месяцев назад моё плечо пронзила пуля, я не ощущала боль настолько ярко. Смерть — это боль? Нет, такого просто быть не может: тело умирает, сердце останавливается, и мозг перестаёт работать. Так что я не могу ни слышать, ни думать, и чувствовать я тоже не могу, тем более боль.       Именно в эту секунду я понимаю, что я ещё жива, поэтому продолжаю бороться. Зная, что силы покидают меня и что с каждой секундой я слабею. Кто-то поднимает меня с пола, и я оказываюсь на чем-то ледяном — скорее всего, на каталке, — и меня накрывают мягкой простыней. Я ощущаю это всеми клеточками своего полуживого тела. Голова начинает кружиться, когда меня куда-то везут.       Ужасно холодно в месте, куда меня привозят. Если бы я была в нормальном сознании то, скорее всего, стучала бы зубами, как при приступе эпилепсии, и билась бы в конвульсиях, лишь бы мне стало теплее. Время словно останавливается, и я не знаю, сколько ещё мне осталось. Просто мысленно молюсь, чтобы все это поскорее закончилось. В тишине я слышу звук колес, передвигающихся по полу, и дверь захлопывается с такой силой, что все мои внутренности невольно подпрыгивают. Я в буквальном смысле ощущаю как с меня снимают простыню, и становится ещё холоднее.       — Так она жива? — спрашивает до боли знакомый голос, но я не могу вспомнить, кому он принадлежит.       — Да, но на грани жизни и смерти, — отвечает второй голос. — Что будем делать?       — Сколько у неё времени? — снова спрашивает первый, и теперь я его узнаю. Это Дэвид. Удивляюсь тому, что его память не стерлась: я точно помню, как нажала кнопку, запускающую сыворотку памяти.       — Думаю, немного. Час, максимум два. Вколоть ей сыворотку смерти?       — Нет, лучше вытащи пули и введи пробную регенерационную сыворотку и сыворотку смерти. Она ещё пригодится мне, — вздыхает Дэвид.       — Зачем тебе она? Она всего лишь шестнадцатилетний подросток. Толку от неё не будет.       — Скажешь ее друзьям и близким, что она погибла, — словно пропуская слова неизвестного мимо ушей, говорит Дэвид. — Удивительно, как она похожа на свою мать.       Я чувствую, как он дотрагивается рукой до моих волос, и внутри загорается огонь ненависти.       — А если план не удастся и её друзья поймут, что она жива? — голос мужчины дрожит.       — А ты сделай так, чтобы он удался, и помни: от этого зависит твоя жизнь, — кричит Дэвид.       Я слышу, как он уезжает на своей коляске, и перед тем, как он скрывается за железными дверьми, он выкидывает:       — Действуй. Сам сказал, что времени мало.       Не медля ни секунды, мужчина начинает приготавливать нужные инструменты. Скрежет металла, звук журчащей воды из-под крана, громкое прерывистое дыхание — все это пугает меня. Я с трудом открываю глаза. Меня ослепляет свет лампы. Мужчина, видя, что я очнулась, подходит ко мне и слабо улыбается.       — Прости, детка, — говорит он, — пули придётся вытаскивать без наркоза: в твоём случае он тебя убьет. Будет немного больно. — Машет он перед моим лицом медицинскими щипцами.       Я широко распахиваю глаза. Однажды мне уже вытаскивали пулю вот так, на живую, и ощущение было не из приятных. Меня пронзает острая боль. Кажется, все моё тело горит огнём и на нем не останется ни единого живого места, словно я вся состою из пламени. Я слышу свой отчаянный крик как будто со стороны; мне хочется плакать, чтобы хоть как-то унять жжение, но в глазах нет ни слезинки. Крик эхом отдаётся от стен и врезается в мои уши. Время идёт так медленно, будто хочет убить меня.       Наверное, проходит вечность, когда все пули из моего тела вынимают; агония начинает потихоньку отпускать меня, оставляя от пожара кровоточащие ожоги.       — Вот и молодец, — мужчина поглаживает меня по голове и делает два укола в шею.       Моментально я проваливаюсь в темноту. Я как будто сплю и не сплю одновременно. Мозг отключен, я не дышу, кажется, даже сердце не бьется, но я все слышу и все ощущаю. Минуты тянутся медленно, и я не знаю, что будет дальше.       Железная дверь с громким скрежетом открывается, и заходят несколько человек, быстрыми шагами подходя ко мне. Я слышу всхлип Кристины и понимаю, что теплая рука сжимает мои холодные пальцы. Моё сердце обливается кровью, когда я осознаю, что Тобиас плачет. Он не знает, что я жива, никогда не узнает. Я пытаюсь открыть глаза, пошевелить пальцами, сделать хоть что-нибудь, но мои попытки тщетны. В моей груди бушует вихрь. Я отчаянно борюсь сама с собой. Внутри меня все плачет вместе с Тобиасом.       — Пожалуйста, не плачь, я с тобой… — пытаюсь сказать, но губы не шевелятся. Голос повторяет эти слова только в моей голове, но Тобиас их все равно не услышит, как бы я ни старалась.       Когда остаюсь одна и меня снова накрывают простынёй, в моих ушах ещё стоят крики и плач Тобиаса, тихие всхлипы Кристины и Кары. Боже, как же в тот момент мне хотелось умереть по-настоящему! Ведь их страдания напрасны, учитывая, что я жива, просто я не могла сказать им об этом. От этого ещё больнее. Становится в миллионы раз хуже, чем было несколько минут назад. Я чувствую, что моё дыхание начинает выравниваться, стук сердца приходит в норму — теперь оно бьётся в привычном для него ритме. Я могу пошевелить пальцами, а это значит, что сыворотка, которую мне вкололи, действует недолго. Открываю глаза и пытаюсь встать, что удаётся с трудом. Мышцы ужасно ноют, требуют, чтобы я легла обратно, но я не сдаюсь. Встаю и пытаюсь идти, опираясь рукой о бетонные стены. Яркие лампы ослепляют мои глаза, и я почти ничего не вижу, кроме резкого белого света. Незажившие раны от пуль дают о себе знать. Кровоточат и режут подобно ножам. Делая каждый новый шаг, моё тело опять начинает гореть. Дохожу до железной двери и нажимаю на кнопку. Она с противным скрежетом отъезжает в сторону. Может быть, мне удастся сбежать и найти Тобиаса или Кристину, хоть кого-нибудь, кто сможет мне помочь? Выхожу в коридор, тускло освещенный настенными лампами. Боль становится ещё сильнее, и я не могу нормально стоять на ногах. Силы оставляют меня, и я падаю на пол, больно ударяясь копчиком. При этом не сдаюсь и пытаюсь ползти, оставляя за собой кровавую дорожку от ран.       — Тобиас… — выдыхаю я ослабшим и охрипшим голосом. Чувствую, что больше не могу. Моё тело обмякает, и я теряю сознание от адских мучений…

***

      Не знаю, сколько по времени я нахожусь здесь. Думаю, не больше недели. После того как я пыталась выбраться и найти Тобиаса, я снова оказалась на этом столе, накрытая простыней и не подающая никаких признаков жизни. Сыворотки колют примерно раз в час, и от нечего делать я считаю секунды, и, кажется, начинаю сходить с ума. Тобиас приходит ко мне каждый день и плачет. Я слышу его тихие всхлипы, но ничего не могу поделать. Он держит меня за руку, не желая отпускать, и повторяет три слова, которые приливают в мою кровь кислоту. «Я люблю тебя», — говорит он. И внутри меня все обрывается. Я пытаюсь кричать, что я тоже его люблю, каждый раз сопротивляясь чертовым сывороткам, и стараюсь подать ему знак, что я все ещё тут, но, видимо, эти сыворотки настроены под мою сопротивляемость.       Сейчас, в помещении, в котором я нахожусь, все так же холодно и тихо. Тут нет никого, за исключением мужчины, которого, как я поняла, зовут Морт. Он перебирает медицинские инструменты и что-то бормочет себе под нос. Меня это раздражает, но из-за инъекций я не могу сказать ему, чтобы он заткнулся. Морт подходит ко мне и делает несколько уколов в шею. Резкий скрежет двери режет мой слух, и, хоть я к нему и привыкла, он все равно для меня до тошноты противный.       — Сегодня! — говорит только что вошедший Дэвид. — Сегодня ты увезешь её в нижние лаборатории и подменишь тело, чтобы парень ничего не заметил.       — Но он не отдаёт её тело, — вздыхает Морт.       — Так сделай это против его воли. Мы не можем больше ждать. Сыворотки её убьют.       — Может, это к лучшему? — бурчит Морт. — Я все ещё не понимаю, зачем тебе эта девчонка.       Несколько минут они молчат. Я слышу, как Дэвид, прихрамывая, измеряет шагами помещение. Он останавливается возле меня.       — Власть… — ухмыляется он.       — Власть? — переспрашивает Морт. — Что-то я не понимаю.       — Знаешь, что нужно для того, чтобы устроить революцию — настоящую войну? Нет? Для этого нужно накачать людей сыворотками и найти идеальное оружие… — Он проводит рукой по моим волосам. Меня передёргивает. Он постоянно трогает мои волосы. — Она — идеальное оружие.       — Как девчонка может быть оружием? — в голосе Морта смешинки.       — Узнаешь, — говорит Дэвид. И помни: время поджимает, мы должны это сделать сегодня.       С этими словами он уходит, оставляя в моей голове кучу вопросов. Самым главным из которых является: что будет дальше? Ответа, конечно же, я не знаю, и, наверное, не хочу знать. Морт бормочет вновь, и я пробую уснуть, только бы не слышать этот противный голос, похожий на утробное урчание.       Примерно через полчаса дверь снова открывается, и до меня начинает доноситься голос, ставший мне самым родным на всей планете. Тобиас о чем-то спорит с Мортом. Просит и умоляет его дать ему ещё время. Кажется, ему это удаётся, потому что я чувствую, как с меня снимают простыню. Тобиас проводит рукой по моей щеке; в горле встаёт ком, когда я слышу, что он снова плачет. Все его страдания передаются мне, но по-настоящему плохо мне становится тогда, когда я слышу, что он кричит, чтобы ему дали ещё минуту, что он ещё не готов. А будет ли готов когда-нибудь?       В эту секунду я понимаю, что больше никогда не услышу его бархатный голос; что он больше никогда не возьмёт мою руку в свою; что больше не увижу его улыбку и ямочки на щеках; никогда не прикоснусь к его губам; остаток жизни проведу, мечтая о поцелуе. Я обещаю себе, что никогда его не забуду, и даже если мне сотрут память, я вспомню его и найду. Я буду с ним рядом…       Сыворотка выветривается из моей крови ровно через час, когда меня увозят от Тобиаса. Я открываю глаза и оглядываю комнату, в которой нахожусь. Скудно. Больничная палата: нет ничего, кроме кровати, тумбочки, шкафа и одного-единственного стула. Все в белых тонах, как будто меня привезли в психиатрическую больницу и этот белый цвет должен меня успокаивать. Такая же, как и все здесь, белая дверь открывается, и в палату входит Морт. Он везёт тележку, на которой разложены пробирки с разноцветными жидкостями, шприцы и небольшой компьютер. Наконец я могу разглядеть Морта поближе. На вид ему лет двадцать не больше, чёрные сальные пакли завязаны в хвост, тонкие губы и глаза такие черные, что кажутся одним зрачком. Кожа у него бледная, словно он никогда в жизни не был на солнце. Одним словом: неприятный тип. За ним следом входит Дэвид. Бросает на меня довольный взгляд и, поставив стул напротив меня, садится и смотрит мне в глаза.       — Ну что, готова сотрудничать, Беатрис? — спрашивает он.       Я прочищаю горло и мотаю головой. Говорить я не могу, потому что слишком долго молчала.       — А придётся, — усмехается Дэвид, — потому что если ты не дашь провести тебе процедуру по стиранию памяти, я прикажу убить всех тех, кто тебе дорог. А знаешь, с кого начну?       Конечно, я знаю, с кого он начнёт, — с Тобиаса, и, признаюсь, мне страшно. Другого выхода нет. Мне придется согласиться на условия Дэвида. Теперь понимаю, на что он способен. Только не соображу, почему Дэвид стал таким. Моя мама с ним дружила, а значит он не был таким кретином, иначе она просто не стала бы с ним даже разговаривать. Что-то его изменило, но что?       — Ты представь, — продолжает Дэвид, — всех, кого ты любишь, убьют на твоих глазах, а ты будешь жить и мучиться. И поверь, я прослежу, чтобы ты не смогла ничего с собой сделать.       В его глазах я вижу какой-то фанатизм, взгляд серийного убийцы. И тут до меня доходит. Он болен. Дэвид болен мыслями о власти, и этот нездоровый блеск в его глазах тому подтверждение. Он способен на все, чтобы получить желаемое.       — Хорошо, — хриплю я осипшим голосом, — только сначала вы расскажите мне, для чего я вам.       — Никаких сначала! — кричит он. — Морт?       Я не успеваю даже ахнуть, как Морт хватает меня своими длинными руками и, повалив на кровать, пристегивает ремнями. Последнее, что я вижу перед тем, как мне вводят сыворотку, — злобный оскал Дэвида. Дальше из меня, словно из коктейля с трубочкой, высасывают воспоминания, заменяя их другими. Я до последнего цепляюсь за любимый образ Тобиаса и за его имя, но в конечном итоге меня окутывает тьма…       Я просыпаюсь, а в моей голове непонятная пустота. Не помню ничего, кроме своего имени и образа какого-то парня, который нацелил на меня пистолет, и то видение настолько смазанное, как будто я смотрю на него из-под воды. Единственное, что мне запомнилось в нем, — это тёмно-синие глаза. Он несколько раз стреляет в меня, и я падаю на пол. Больше в моей памяти ничего не осталось.       Привстаю с кровати и смотрю на мужчину, сидящего на стуле. Он улыбается.       — Ты помнишь, как тебя зовут? — спрашивает он.       Я киваю.       — Беатрис Прайор, — отвечаю я.       — А для чего ты здесь? — задаёт он новый вопрос.       — Я здесь, чтобы помешать мятежникам захватить власть над Бюро, — отвечаю я, проглатывая горечь, образовавшуюся во рту. — И…       — И? — Мужчина наклоняется поближе ко мне.       — И чтобы защищать его ценой своей жизни… — продолжаю я.       — Отлично, — улыбается он. — Скоро ты вспомнишь все остальное.       Он встаёт и выходит из белой комнаты, оставляя меня одну в полном одиночестве и непонимающей ничего…