Уголок

Эриуриас и Недзуми идут по парку. Может быть, это тот самый парк, в котором работал Сион. Может быть, другой. Но больше похоже на симбиоз из фантазий Недзуми и виденного им в реальности. Вокруг задумчивая осенняя красота, молочный туман на тропинках и солнце в дымке. Фонари невозмутимо держат свои головы за вуалью листвы. Тот самый дрон, взорванный на пропускных воротах при побеге из Шестой Зоны, сгребает с дорожек поблёкшее золото. Недзуми впервые замечает, что осень может быть действительно прекрасной – пышной и тихой одновременно. Как струнный оркестр, запись которого проигрывается на минимальной громкости. - Зачем звал меня? Лесной дух предстал перед Недзуми в обличье, которое острее всего врезалось в его память: на плечи Сафу накинуто то самое злополучное пальто, а под ним – вязаный чёрный свитер с розовой полосой и плиссированная тёмная юбка. - Хочу, чтобы ты помогла мне освободиться. Эриуриас не спешит отвечать, словно даёт Недзуми насладиться ощущениями. Это совсем не та осень, что Недзуми привык видеть в Западном Квартале. Она не стонет от холода, не цепляется за штанину, не усиливает голодную тошноту, её ветки не торчат, как окоченевшие пальцы из лужи. Эта осень созерцательная, приручённая, звучащая как по нотам. - Странная просьба от человека, в чьей груди жарко от желания жить. Недзуми удивлённо смотрит на безупречно ровный срез чёлки, что соприкасается с мягким изгибом бровей, и ему чудится заботливая строгость в голосе Сафу. - Ты не так поняла. Смерть в мои планы не входит. Я хочу освободиться от своей памяти. В такую осень у входной двери должны рядом стоять две пары ботинок. И можно переплести пальцы с пальцами Сиона и засунуть руку к нему в карман. Как жаль, что своё предназначение они выполнили и отныне их пути разошлись. - Разве для людей беспамятство и смерть не одно и то же? - Как раз наоборот. Если бы ты могла забрать мои воспоминания о нём, я бы не оглядываясь шёл вперёд. Недзуми и Эриуриас останавливаются у моста через пруд. Глаза Сафу смотрят на него сосредоточено и спокойно. Лесной дух молчит, но отвечать ему и не нужно. Недзуми понимает: в самой его просьбе, в том, как он её сформулировал, уже частично отражён ответ. Эриуриас не может сделать ничего против воли человека. - Неужели я правда не хочу его забывать? - Да, поэтому если ты увидишь его вновь, память о нём начнёт оживать. Я выполню твою просьбу, дитя. Стук каблуков о деревянную мостовую звучит как отсчёт начала чего-то нового в жизни Недзуми, сливается со стуком его сердца. Он смотрит на удаляющуюся девичью фигуру, неестественно прямую, не шагающую, а словно вплывающую в туман, и думает о том, какова вероятность того, что жизнь вновь приведёт его в Шестую Зону и он снова увидит Сиона. Когда Эриуриас оказывается на другом берегу озера, Недзуми уже не знает имени того, кого он не должен видеть, но почему-то хочет попросить у него прощение. Только вот за что? Когда Эриуриас полностью скрывается из вида, Недзуми забывает о том, что вообще сейчас о ком-то думал. *** - Эй, харе в мои волосы вплетать всякую дрянь, я тебе не чучело! Недзуми отстраняется, не позволяет Мари с собой заигрывать. Он уверен, что они с её младшим братом, Томом, – временные попутчики для него, и через пару-тройку остановок они разойдутся каждый своей дорогой. Оставаться надолго с молодой незамужней женщиной – слишком проблемно и утомительно. - Не будь таким грубым! Надо соответствовать образу бродячих артистов. Жизнь Недзуми течёт как полноводная река, которая питается притоками всё новых и новых пейзажей, лиц, ощущений. В жизни Недзуми вообще нет ничего постоянного и определённого, даже его прошлое во мгле и тумане. Какие-то незначительные моменты он помнит отчётливо, но в памяти слишком много пятен, чтобы можно было выстроить какую-то цепь событий и ответить на основные вопросы. Его память – это яркие редкие всполохи на сером холсте, и ему обычно не хватает красок чтобы что-то дорисовать. Но это явно не то, о чём Недзуми жалеет. Судя по шрамам на его теле, в его прошлом сладкого было мало. Скорее всего, в какой-то момент груз стал таким тяжким, что в голове включились защитные механизмы, и он вытеснил всё, что причиняло боль туда, куда он уже не сможет мысленно добраться. Так Недзуми считает, поэтому у него нет никакого желания будить спящих монстров. - Образ бродячих артистов и образ косматой рвани – не одно и то же, чтоб ты знала. Учись пока я с вами. Единственное, что всегда остаётся в жизни Недзуми неизменным, – два мышонка. Недзуми зовёт их Гамлет и Пышка, недоумевая, кто мог дать им такие чудаковатые имена. Их имена – явно не его собственная выдумка. Это единственное, что Недзуми хочет знать о прошлом. Он с любопытством посмотрел бы, с каким таким дураком он мог водиться. И это всегда вызывает у него невольную улыбку и веру в то, что его жизнь не всегда была заперта на замок одиночества. - Пока ты с нами? Ты же у нас теперь гвоздь программы, так что это звучит для нас невесело. Недзуми никогда не ведётся на её комплименты, для него всё, что она хочет сказать, слишком очевидно. В какую бы глушь они не пришли - будь то большое поселение или всего один шатёр - они всегда могли расплатиться за еду песней. В отличие от простой инструментальной музыки, она открывала даже самые жёсткие сердца. Недзуми пел, Том аккомпанировал на банджо, Мари задавала ритм на таморре или играла на флейте. - Сегодня из тебя слова не вытянешь. Ты какой-то странный, напряжённый. Мари перекидывает волосы на плечо, изящно подбирает юбку, надетую прямо на штаны, подсаживается ближе к костру и достаёт губную гармошку. Её мелодия, сопровождаемая треском огня, звучит ещё более плаксиво и откровенно. Их окружает темнота, а в темноте под открытым небом всегда много красивых вещей. Весной темнота овеяна приятными запахами. Цветы распространяют такой медовый дух, что Недзуми очень хочется чая или кофе, и чтобы кофейный вкус держался во рту как можно дольше. И чтобы можно было погреть руки о горячую кружку. Руки Недзуми всегда холодные, как у лягушки, ему нравится касаться тёплых вещей. Люди тоже тёплые, наверняка. Не все обладают таким странным кровообращением и ледяными руками, как у него. Но заводить отношения только для того, чтобы согреться – какая глупость! - Признайся, что ты просто волнуешься. Мы никогда не выступали в таком огромном городе. Завтра вечером у нас будет удивительный концерт. - Ты прям насквозь видишь меня, ведьма, - улыбается Недзуми. – Я трепещу, как былинка на ветру. Особенно после всех легенд, которыми ты мне по ушам поездила. - Хорош уже строить мистера таинственность, - подал голос Том, поднимая надвинутую на лицо шляпу. – Ты же в уме уже подсчитываешь деньжата, которые срубишь в Шестой Зоне, вот и притих, как твои мыши. Уверен, что городские жители добренькие и щедрые, и что сорвёшь большой куш? - Хах, обязательно найдётся тот, кто оценит меня по достоинству. *** Площадь перед городской Ратушей как с картинки. Окольцованная пышными белыми яблонями, шумящая фонтанами, звенящая детским смехом – островок благополучия. В окнах Ратуши отражаются вечерние облака. Клумбы прилизаны. Недзуми дёргает ознобом от странного дежа-вю. В его подсознании эти изображения ненадолго отклеиваются и проступают другие кадры: кричащее, беснующиеся сборище, море людей, вооружённых кто чем придётся, громкое жужжание. Он видит заголовки объявлений: «В городе будет сформирован Комитет Реконструкции», «Вся военная техника будет отправлена на разборку и промышленную утилизацию». И ему почему-то кажется, что он эту военную технику видел собственными глазами. - Недзуми, ты такой бледный. Плохо себя чувствуешь? Голос Мари возвращает его из видения, и пространство вокруг снова наполняется мирным городским шумом. - Не понимаю… - Ты не понимаешь, как себя чувствуешь? - Я не понимаю, что с этим городом. Что за хрень тут раньше творилась? - Вот же тип! А тебе о чём говорили? – недовольно фыркает Том. - Ладно, потом будем байки травить. Сделаем то, для чего сюда пришли. Том настраивает банджо, флейта свиристит своими первыми за сегодняшний вечер нотами. Недзуми пробует голосом здешний «эфир». - Отец, смотри! Это же тот парень, что пел тогда для Эриуриас. - Нет, это не тот. Того давно уже не видели в городе. - Все красивые молодые люди чем-то похожи. - Вы слышали его пение? Вокруг них уже начинают собираться заинтересованные люди. Это и праздно шатающаяся молодёжь, и женщины с детьми, и чинно прохаживающиеся старики, и идущие по своим делам прохожие, остановившиеся чтобы взглянуть одним глазком. Недзуми не понимает, с кем его перепутали. Но это и не его дело. В конечном итоге, им самим сейчас станет неинтересно, кто он такой и откуда пришёл – важен будет только голос. Недзуми сам наслаждается своей мелодией так, что вдохновенно опускает веки. Он сам плывёт в те сети, что сплетает для других душ. Это может продолжаться долго, в разных вариациях. Он всегда импровизирует. Когда Недзуми вновь смотрит перед собой, он уже стоит среди толпы. Молодой мужчина лет двадцати. Наверное, даже его одногодка. Гамлет и Пышка, как по команде бросаются к нему, шустро взбираются на плечи и ластятся, словно к папочке. А тот стоит и пялится на Недзуми всё равно, что на привидение. У него глубокие глаза со сливовым отливом, неестественный цвет волос, шрам, проходящий по щеке и шее и знакомое лицо. В Недзуми борется желание сморгнуть эту иллюзию и желание запомнить его до каждой реснички. Он может ясно увидеть его лицо таким, какое оно было несколько лет назад, с более мягкими и по-детски пухлыми чертами. Всё вокруг расфокусировано сливается. Есть только он. Что его может связывать с таким мужчиной? На нём потёртый тёмный плащ и неприметный классический костюм со скучным галстуком. Судя по всему, он клерк в какой-нибудь фирмёжке или мелкий городской служащий. О чём они вообще могут говорить? Обсуждать вечерние новости или его начальника? А Недзуми всё равно засасывает в его глаза. Сердце зажато в тиски. Ладони пощипывает от желания коснуться. По щекам мужчины побежали слёзы. Для Недзуми привычное дело, когда люди украдкой утирают рукавами лица во время его выступлений, но этот начинает плакать совсем бесстыдно и открыто, вздрагивая, глотая всхлипы и кривя рот. Не надо хорошо разбираться в людях, чтобы сказать, что они с Недзуми идеальный образец антиподов. Но когда и кого это останавливало? «Беги, Крыс, беги!» – маленьким слабым мышонком пищит интуиция, прочитывая в этом субъекте опасность. Поздно. В движении его губ Недзуми угадывает своё прозвище. Недзуми путает слова, хотя знает эту песню, кажется, с самого рождения. «Твоё имя. Я тоже знаю твоё имя». Его имя легче осыпающихся лепестков, его невозможно не запомнить. У него цвет неба ранним утром. Оно такое, как стрекот насекомых летним днём. Фиолетовый цветок. - Сион. По сердцу Недзуми стелется нежность, он может прочувствовать все её оттенки: от размытого и робкого до уверенного и сладкого. Мысли о Сионе, так долго лишённые своего обиталища, снова по праву занимают своё место. Он замолкает. Мари мягко пихает его в бок, но он ничего может сделать. Песня застревает в горле. У Сиона крепкие объятия. У Сиона едва-едва уже чувствуется щетина. У Сиона такие горячие и напористые руки, что яснее ясного: надо было бежать. Недзуми помнит, что с ним так трудно и так хорошо. Его нельзя сейчас отвергнуть, но и поддаваться его объятиям ещё рано. Ещё много всего предстоит вспомнить. Недзуми стоит в его хватке недвижно, как солдат – руки по швам. - Сион, скажи, насколько мы с тобой были близки. – Тихим шепотом. Тот даже плакать перестаёт. Он отстраняется, и непонятно чего в его вытаращенных глазах больше – недоумения, беспокойства или радости. - Вот настолько. В следующий же миг Недзуми жалеет о заданном вопросе, потому что Сиона совсем не смущают собравшиеся зеваки.