Парафилия

Сквозь решетчатое окно можно было разглядеть просторную территорию, огражденную высокими коваными воротами. Она была усыпана багровыми сухими листьями с восставшими из кровавого моря тощими стволами мертвых деревьев. Их когтистые ветки настораживающе постукивали в чистое окно, а редкие листья, что еще отчаянно противились неизбежной встрече с сырой землей, болезненно покачивались и что-то нашептывали. Доктор Аккерман устало вздохнул, отворачиваясь к белой стене, стараясь не поддаваться тем странным мыслям, что стали его посещать слишком часто в последние дни. Гладкая штукатурка была неподвижной, скучной, неизменной, и никаких ассоциаций, кроме как с собственным халатом, который Леви вечно поддерживал в безупречном порядке, как и свои мысли когда-то, не вызывала. Его неорганизованность и забывчивость стали подмечать даже коллеги, притом весьма обеспокоенно, и настаивали на том, чтобы Леви взял небольшой отпуск и отдохнул, привел мысли в порядок. – У тебя сильный стресс, – все повторяла Ханджи. Кажется, она намеренно решила достать Леви этим диагнозом, вот только хреновый из нее специалист в таком случае – у доктора Аккермана были серьезные, на его взгляд, причины, чтобы продолжать свою работу, а уж от усталости он может избавиться, приняв душ или отоспавшись – вот и вся терапия. Леви ни в коем случае не хотел передавать этого пациента кому-либо и, пусть это было в какой-то степени не очень профессионально, он был готов вытерпеть любые изменения собственной психики – лишь бы докопаться до сути расстройства Эрвина Смита.

***

Шизофрения – достаточно распространенная болезнь, и пациенты с таким диагнозом уже настолько посредственное явление, что Леви буквально приелось. Конечно, говорить о больных в подобном ключе просто-напросто неэтично, поэтому Леви предпочитал держать язык за зубами в присутствии начальства. К тому же, еще в колледже его предупреждали о том, что ни о каких великих маньяках мечтать не стоит, поскольку основная задача врача – помочь людям воссоединиться с социумом, а не ковыряться в их головах как в ящике с игрушками. Досадно, но именно на такое развлечение Леви и рассчитывал, поэтому вскоре он возненавидел свою работу и нередко спихивал своих пациентов на коллег. А коллеги были менее придирчивыми, наверное, они просто обладали тем качеством, что весьма принципиально для психотерапевта – альтруизмом. Леви же интересовали только человеческие мозги, точнее, их содержимое. И он немного позабыл, что у людей, оказывается, есть еще много других органов и частей тела, которые, к сожалению, нельзя просто так игнорировать. Все, что касается чувств и восприимчивости к чужим чувствам и эмоциям, вводило доктора Аккермана в глубокую апатию. Впрочем, именно из-за нее начальство не раз грозилось уволить его, но Леви тут же вспоминал о своем врачебном долге и на какое-то время превращался в самого добросовестного, терпеливого и милосердного собеседника на свете. Но придерживаться такой роли долгое время весьма сложно, особенно тогда, когда это совершенно неискренне. Каждый, страдающий депрессией, или социальной фобией, или болезнью Альцгеймера, или паранойей, или каким-либо другим распространенным расстройствам или несколькими сразу, уверен, что его недуг – то, чему должен сопереживать весь мир; что его никто не понимает и никому на целом свете не может быть хуже, чем ему сейчас. От подобных личностей Леви откровенно тошнило, и он совершенно не понимал, как другие могут не просто это терпеть, но еще от чистого сердца сочувствовать, утешать. Ему оставалось только быть благодарным судьбе за то, что его так и не перевели в стационарный корпус, как грозились прошлой зимой. От одной мысли, что в таком случае пришлось бы созерцать толпы душевнобольных, расхаживающих в домашних халатах и тапках, Леви выворачивало наизнанку. Его и без того коробило от обстановки даже в собственном кабинете, который он стремился поддерживать в чистоте и порядке. Собственноручно выполированный до блеска стол казался грязным, горизонтальные жалюзи хотелось протирать снова и снова, а мелкие трещинки на старой настенной краске вызывали мигрень. Ханджи говорила, что у Леви невроз, и что ему нужно прийти к ней на прием, чтобы точно убедиться, так ли это, и назначить необходимое лечение. Доктор Аккерман размышлял над тем, как бы ему отделаться от Зоэ и справиться со своими неврозами, если таковые действительно имеются, без посторонней помощи, и в то же время в упор смотрел на сидящего перед ним пациента. Пребывающая в депрессии девочка-подросток равнодушно смотрела в ответ, и оба играли в молчанку – никто из них не знал, зачем оказался здесь. Но Леви был обязан назначить ей какое-то лечение, а для этого нужно было поговорить, хотя основные моменты ее истории были изложены в отчете, составленном психиатром. Несчастная любовь, неудачная попытка самоубийства – посредственно, обыденно, банально. Неинтересно. – Полагаю, – начал Леви ленивым голосом, неторопливо перелистывая страницы в папке с отчетом, – ты чувствуешь себя никому не нужной, тебе больно так, как не бывало никогда прежде и, не в силах это вытерпеть, ты решила лишить себя жизни, чтобы избавить себя от страданий. Верно? – Вроде того, – едва слышно ответила девушка после долгой паузы, чуть опустив глаза. – Неплохой ход, – Леви откинулся в кресле, поднимая перед собой открепленный с папки лист. – Не понимаю, зачем тебя спасали. Зачем мешать человеку, если он не хочет жить, правильно? – девушка промолчала. – А то ползают тут всякие по земле, паразитируют и только. Никакого толку. И весьма любезно с их стороны попытаться избавить мир от своего ничтожного существования. Ты так не думаешь? Не хочешь попробовать еще разок? – Доктор Аккерман! – на пороге внезапно появилась Зоэ и неодобрительно смотрела на Леви, хмурясь сквозь помутневшие стекла очков. – Да-да? Секундочку, доктор Зоэ, у меня пациент, – голос вмиг изменился; Леви наскоро выписал девушке антидепрессанты стандартной дозы и вручил ей листок. – Вот, пейте в таких количествах, соблюдайте режим еды и сна, чаще бывайте на свежем воздухе. Общайтесь с близкими и избегайте ссор и прочее, что может вызвать негативные эмоции. Всего хорошего. Девушка растерянно взяла рецепт и покинула кабинет, не проронив ни слова, потупив взгляд в пол. Ханджи же переступила через порог, закрыла за собой дверь. Скрестила руки на груди и встала, демонстративно притопывая ногой по дощатому полу. Леви же изображал занятость, стараясь выдерживать спокойствие, и записывал в своем блокноте все, что приходило ему в голову – лишь бы не прекращать возню ручкой по бумаге и не быть вынужденным смотреть на Ханджи. – Тебе не кажется, что ты выбрал не ту профессию? – наконец заговорила Ханджи, задирая очки на лоб и занимая место на стуле перед столом психотерапевта. – С чего ты взяла? – не отвлекаясь, фальшиво поинтересовался Леви, но Зоэ проигнорировала сарказм. – Создается впечатление, что у тебя стремительно развивается диссоциальное расстройство личности. И мизантропия. Ты неспособен к состраданию. Не подумай, что я тебя хочу уговорить покинуть свое рабочее место, но тебе не кажется, что стоит пересмотреть свою жизненную позицию, переоценить приоритеты…? – Нет, – перебил ее Леви и замер. Глубоко вздохнув, он отложил ручку с блокнотом и, подняв взгляд на коллегу, спокойно произнес: – Я просто немного устал и мне нужно отдохнуть. Вот и все. – Нет, не все, – мягко настаивала Ханджи. Она сняла очки, протерла их краем посеревшего от времени халата и надела снова, закинув ногу на ногу и сложив руки в замке на колене – именно такую позу она принимала, когда собиралась начать беседу со своими пациентами. Это вызвало у Леви недвусмысленную гримасу, но от комментариев он воздержался. – Скажи, тебя в детстве били? – Я не собираюсь с тобой обсуждать что-либо из своей жизни. – Но почему? – Потому. Не хочу. Не твое это дело. Убедительно, не? – доктор Аккерман вскочил из-за стола и направился к двери. – Но тебе нужно открыться! Расскажи мне все, и тебе сразу станет легче! – Нет, отстань от меня! И, прежде чем Ханджи успела схватить его за рукав халата, Леви проскользнул через дверь и почти побежал к лестнице, чтобы выйти на улицу покурить. – Никотин вреден для здоровья! – раздался над головой крик Зоэ, когда Леви вышел на крыльцо лечебницы. – Это неправильный выход, доктор Аккерман! – Дура, – Леви прошелся по каменной дорожке, усыпанной первыми опавшими осенними листьями, и спрятался под деревом с самой густой кроной, облокотившись спиной о грубую кору отцветшей яблони. Надо было признать, что, в некоторой степени, Ханджи была права. Хотя, чего тут признавать? Леви сам прекрасно знал и понимал все это, вот только было жаль потраченного времени на дело, которое его достаточно увлекало, но, как оказалось, совершенно ему не подходило. Даже проскользнула мысль завтрашним же днем подать заявление об увольнении, не заботясь о том, что делать дальше со своей жизнью. «Все как-нибудь само наладится», – подумал Леви, хотя полагаться на случай не входило в его привычки.