Парафилия

В прохладной полупустой палате было сыро, и все еще ощущалось присутствие жившего здесь ранее пациента, чье лечение не обернулось успехом. Дощатый пол поскрипывал под шагами психотерапевта, когда тот подошел взять пошатывающийся старый стул, стоящий около одноместной кровати больного. На застиранных до серости простынях, спиной к вошедшему, сидел новый пациент: светловолосый мужчина с широкими плечами и прямой осанкой. Он отрешенно глядел в решетчатое окно и не обращал на Леви никакого внимания. Больной, на удивление, выглядел аккуратно и ухоженно, что было несколько необычно с учетом диагноза, поставленного психиатром. С ним, как и с деталями течения болезни и жизни пациента в целом, Леви знакомился прямо сейчас, пользуясь тем, что его все еще не заметили. Леви был бы не против так и остаться сидеть на стуле и, может, даже задремал бы, но ему нужно было сегодня, как минимум, обозначить факт своего существования в сознании пациента, чтобы тот его запомнил. Леви прикрыл глаза, стараясь унять подступающую головную боль. Он вчера вечером твердо себе пообещал, что сегодня же придет в кабинет главврача и плюнет ему в лицо, послав к черту его и всю лечебницу вместе со всеми ее работниками и психами, и уйдет в свободное плавание до тех пор, пока ему не надоест безделье. Накидался на радостях, не заботясь о завтрашнем дне, зато проклял весь мир, когда ранним утром его вызвали на работу, обрадовав тем, что теперь Аккермана переводят в стационарное отделение и уже выделили пациента: параноидная шизофрения с проявлением шизофазии. Впрочем, ничего нового. Выпив анальгина и успокоительных, Леви прибыл в корпус и был искренне благодарен судьбе за то, что его подопечный оказался не столь отвратительным, как он ожидал. Привлекать к себе внимание Леви не спешил, наслаждаясь тишиной и размеренностью собственного дыхания, слегка прижав руки к папке с документами, чтобы та не соскользнула с колен на пол. Шизофазия, инсомния, паническое расстройство, и как следствие – нарушение внимания, рассеянность. Любопытно: это все из-за стресса городской жизни, или у него к этому есть генетическая предрасположенность? Об этом в отчете психиатра не написано. Ханджи, как всегда, не указала самое важное – как будто оставила часть своей работы Леви, которому и так приходилось возиться с этими слабоумными, как с детьми. Хотя сейчас он мог бы просто начать беседу и спросить больного об этом, но тогда пришлось бы открывать глаза, снова звать пациента, а ведь так хотелось чудесным образом оказаться в своей кровати под теплым одеялом и спокойно поспать. Леви чуть приоткрыл правый глаз, чтобы глянуть на наручные часы и прикинуть, сколько у него получится поспать, если он уснет прямо сейчас, но затея не удалась – пациент как-то бесшумно успел развернуться к Леви лицом и теперь внимательно на него смотрел, чуть наклонив голову. – Извините, – произнес он низким спокойным голосом, – я задумался и не заметил, как вы вошли. – Ничего, здесь это нормально, – Леви потер пальцами переносицу, садясь поудобнее на жестком стуле. – Я доктор Аккерман, ваш лечащий врач. А вы – Эрвин Смит, верно? – Верно, – чуть задумавшись, ответил больной. – Хорошо, с этим мы разобрались, – Леви очередной раз пролистал страницы в личном деле пациента, подумывая, с чего бы начать разговор. – Здесь указано, что вы добровольно обратились за помощью к специалисту, это так? – Да, так. – Расскажите поподробнее: какие отклонения вы начали за собой замечать, когда это случилось, и в какой момент и по какой причине вы решили, что у вас возникли проблемы. – Думаю, все началось с бессонницы, – Смит говорил размеренно, обдумывая каждое слово и чуть хмурясь, будто ему с трудом удавалось восстанавливать хронологию событий. – Я работаю учителем в старших классах, преподаю историю и теорию литературы, а проблемы со сном возникали достаточно часто, но это было связано с тем, что мне приходилось сидеть допоздна, составляя план занятий и проверяя работы учеников и тому подобное. Со временем я, конечно, к этому привык, и уже было не так тяжело спать около четырех часов в сутки, но позже я не мог уснуть вовсе, как бы сильно ни уставал. Я обратился к врачу и стал принимать снотворное. Тогда у меня восстановился режим, но ненадолго, да и к тому же я стал замечать проблемы с памятью и вниманием, и, естественно, меня это не могло не беспокоить – сами понимаете, какая на мне ответственность. После повторного обращения меня перенаправили сначала к психотерапевту, так как было предположение, что причина кроется глубже, нежели в повседневном стрессе. После пары сеансов меня направили к психиатру, и теперь я здесь. – Ну, что я вам могу сказать. Это не смертельно. С такой проблемой к нам обращаются достаточно часто, и схема почти одна и та же, с той единственной разницей, что далеко не каждый соглашается на стационарное лечение. – Дело ведь касается моего здоровья, и я бы не хотел, чтобы что-либо препятствовало моей деятельности, тем более, если это может коснуться моего рассудка. Я люблю свою работу, знаете ли. – Вот как. Очень мило, – Леви оглядел томограмму мозга Смита, поднимая ее на свет и щурясь. – Вы в курсе, какой вам поставлен диагноз? – Параноидная шизофрения, – неуверенно кивнул больной. – Но, честно говоря, я не замечал за собой что-то подобное, я ведь сейчас нормально себя веду, так? – Сейчас – да. Но вы и не сможете замечать за собой проявления расстройства – в том-то и фокус. Из-за повреждений психики ваша модель поведения будет казаться вам адекватной, хотя это не так, и никто не сможет вас убедить в обратном. Но я постараюсь, чтобы дело до этого не дошло. В конце концов, у вас ранняя стадия, вызванная стрессом, как было бы логичнее предположить на данный момент, и это лечится. Могу только похвалить вас за то, что решили обратиться к специалисту – это значит, что вы осознаете, что у вас есть проблемы, и вы готовы сотрудничать для их решения. Это значительно упростит процесс нам обоим. Думаю, месяца будет достаточно, чтобы с этим справиться. – Я готов на это потратить столько времени, сколько потребуется, – твердо произнес Смит, пристально глядя на врача, как на последнюю надежду. – Скажите, а как будет проходить лечение? Задумчиво вздохнув, Леви чуть покачался на стуле, поскрипывая старым деревом, затем, бросив взгляд в окно, ответил: – Сейчас не могу сказать, как именно, поскольку каждый случай требует индивидуальный подход. У меня есть документы с вашими основными данными и результатами экспертизы, проведенной психиатром, который вас осматривал, но вы будете должны рассказать мне о себе все, чтобы я убедился, что ваш случай поверхностный. Если же у вас к этому есть предрасположенность, то и лечение будет, соответственно, другим. Беседы, терапия, различные упражнения – это само собой. Ну и некоторые препараты тоже вам выпишу, разумеется. Стандартные атипичные нейролептики, к примеру. Надеюсь, вы не будете мухлевать и добросовестно последуете моему предписанию. – Почему я должен мухлевать? – удивился Смит. – Они ведь помогут мне, разве нет? – Это я вам на всякий случай. Тут редко кто принимает свои лекарства без посторонних уговоров или физического принуждения. – Понятно… – пациент озадаченно кивнул. – Я рад, что вам все понятно, – Леви встал со стула; ножки мебели скрипнули. – Вы пока что располагайтесь в палате: распакуйте вещи, переоденьтесь, пообедайте и так далее. В полдень я к вам зайду снова, и мы начнем более подробное знакомство. Только вот что, – Леви было поднял палец, намериваясь высказать Смиту свое истинное отношение к происходящему, но тут же передумал, – а впрочем, неважно. Ждите меня, в общем. Доброго дня, мистер Смит. – Доброго дня, доктор Аккерман, – пациент встал, чтобы пожать Леви руку, и, будучи высокого роста, навис над ним, широкой спиной затмив тусклый свет, исходящий из решетчатого окна. Леви чуть напряженно пожал чужую широкую ладонь с крепкой хваткой, отметив про себя, что Смит намного выше большинства санитаров, а такими руками он без труда мог бы сворачивать шеи и ломать кости. Если об этом не думать, то Эрвин Смит был весьма приятным человеком. К обеду действие успокоительных стихло, но Леви был на удивление мирным и даже воздержался от язвительных фраз, когда в буфете за столик, где он сидел в гордом одиночестве, подсела Ханджи. Леви продолжил флегматично попивать свой горячий чай с лимоном и размышлять о чем-то совершенно не связанным с работой, будучи практически уверенным в том, что с лечением Смита у него не возникнет никаких проблем. – Я слышала, тебя перевели в стационарное отделение, – вдруг произнесла Ханджи, жуя свой бутерброд с ветчиной и сыром. – Ты рад? Как тебе твой новый пациент? – Не говори с набитым ртом, это отвратительно, – без особого интереса сказал Леви. – Я не в восторге, но могло быть и хуже. Это ты ставила диагноз Эрвину Смиту? – Ну, вроде да, – задумчиво протянула Зоэ, – был у меня такой не так давно. Если бы не томография, то я была бы почти уверена, что он вполне нормальный – только рассеянный слегка. Он настоял на том, чтобы я точно выяснила, все ли с ним в порядке. Кажется, его это очень беспокоило. Странно, но он довольно спокойно отнесся к тому, что его положат в психиатрическую больницу. Обычно такие новости не из радостных. А как с тобой он себя вел? – Нарушение внимания на лицо, точнее говоря, «невнимательность ученого». Он не столько рассеянный, сколько чрезмерно сосредоточен на посторонних мыслях, что, в его случае, снова же, обыденно. Во всем остальном – да, пока что нормальный. Но, кроме томографии, у тебя есть другие данные, подтверждающие диагноз? – А какие ты еще хочешь? – удивилась Ханджи, роняя крошки хлеба на стол. – Фактические подтверждения шизофазии, например, – скривился Леви, забирая свою чашку подальше от Зоэ. – Ну, он очень болтлив, – Ханджи ничуть не смутил жест Леви и, запив бутерброд чаем, она начала перечислять на пальцах, – в какие-то моменты его даже не волновало, слушаю я его или нет… – Учителей часто не слушают, думаю, он к этому просто привык, – перебил ее Леви. – Это еще не все. Он продолжал говорить даже тогда, когда я выходила из кабинета на пару минут, и даже когда я возвращалась, он не замолкал и вообще не обращал на меня внимания. Я тоже сначала подумала, что это учительская привычка, но, как видишь, томография подтверждает, что у него не все в порядке. Но я не думаю, что это из-за инсомнии, скорее всего, она была предупреждающим симптомом. – Вот как. Значит, за месяц не справлюсь… – Какой еще месяц, Леви, ты о чем?! По-хорошему с ним нужно полгода провести, человек ведь с детьми работает, он должен быть здоровым! У него же беда не только в речевом напоре, у него могут быть галлюцинации, и дело может дойти до речевого бреда, а то и слабоумие может начать развиваться! – Только не начинай, – Леви выскочил из-за стола и направился к выходу, прихватив с собой недопитый чай. – Вылечим – хорошо, не вылечим – ну, бывает. Не он первый, не он последний. – Как ты можешь говорить такое, ты же врач!

***

Лежа на кровати и пялясь в потолок, пациент Эрвин Смит с огромным энтузиазмом рассказывал о своей жизни, в частности о том, с чего началось его увлечение литературой. Как и ожидалось, он говорил много, даже слишком много, притом время от времени уходил от основной темы и забывался, увлеченно повествуя о своих любимых романах и писателях, порой даже упоминал своих учеников и их работы. Леви иногда приходилось его перебивать, чтобы вернуться к сути беседы, но для этого нужно было рукой заткнуть Смиту рот, поскольку иначе тот никак не реагировал и мог безостановочно говорить и говорить – только иногда затихал, чтобы вздохнуть, после чего продолжал вновь. И, когда Леви уже было подумал, что у пациента начался приступ, то оказалось, что он просто читал стихи.

Луна улыбалась, Но мне показалась Улыбка ее неживой, А тучи под нею – Трикраты мрачнее, Чем черный покров гробовой, Но тут я в молчанье Увидел мерцанье Вечерней звезды над собой. Был луч ее дальний Во тьме изначальной Чуть зрим, но согрел с вышины Он душу, которой Так больно от взора Бесстрастной и близкой луны.

– Очень занимательно, – без капли интереса произнес Леви, держа в руках пустой блокнот. – А вы любите поэзию, доктор Аккерман? – Мы сейчас говорим о вас, а не обо мне, так что я вынужден оставить вас без ответа. – Вы напоминаете мне образы героев, созданных в эпоху направления критического реализма, вы словно вышли со страниц произведений Достоевского, а это здание для вас дышит тем же духом, что желтый Петербург великого мастера. – У вас приступ, Эрвин, или я чего-то не понимаю? – Не знаю, – пациент напрягся и даже приподнялся на локтях, пристально глядя на доктора. – Да расслабьтесь, я пошутил, – без тени улыбки произнес Леви. – Просто я прогуливал в университете занятия по литературе, так что давайте сменим тему, пока я вам не выписал транквилизаторы и не направил в палату для особо буйных. – Хорошо, – Смит вздохнул и лег обратно. Далее речь пошла конкретно о взаимоотношениях Эрвина с семьей, друзьями и товарищами как по учебе, так и по работе. Об интимных отношениях Смит будто намеренно умалчивал, но и Леви не настаивал – ему это было неинтересно. За окном уже было темно, когда Смит закончил свою автобиографию, в которой было множество лирических отступлений. Леви порядком устал и был недоволен. – В общем, Эрвин, ничего нового я от вас не узнал, общая картина та же, что и в заключении психиатра. Только время потратили почем зря. – А мне понравилось, – протянул Смит, садясь на кровать. – Еще никто так бесцеремонно не прерывал мои речи, когда я над ними теряю контроль. И хоть я понимаю, что у окружающих это вызывает только мигрень, осознание отходит на второй план, и я говорю, совершенно не заботясь о том, слушает меня кто-то или нет. А вы слушали от начала до конца. Это приятно. – На самом деле, мне все равно, – бросил Леви, – мне приходилось слушать вещи и бредовее. Так что можете не переживать – долго вы здесь не протянете. – Создается впечатление, что вы лишь хотите от меня поскорее избавиться. – Так и есть. Смит недоверчиво нахмурился, на что Леви тут же выдал: – Я не психолог, Эрвин. Я здесь не для того, чтобы мне изливали душу, и я зашивал ее ранки. Мое дело – уточнить, какими таблетками вас нужно напичкать, чтобы вы поскорее освободили эту койку, и я получил свою зарплатку. Устанавливать доверительные отношения, дружить – это не для меня. Да и вам не советую гостить по соседним палатам, эти люди не просто больны, но и тупы. А с вами еще не все потеряно, так что послушайтесь моего совета. – Знаете… – Смит замешкался, ерзая на кровати и сжимая в пальцах сероватое покрывало. Он выглядел озадаченным и будто старательно что-то обдумывал. – А я ведь не рассказал о самом главном. – Да что вы, – Леви бросил взгляд на наручные часы. – Тогда рассказывайте, пока время есть. Или же хотите продолжить завтра? – Нет. Я ничего не скажу. Леви очень сильно постарался, чтобы не потерять спокойствие. – Почему? – Я вам не доверяю. – Вот как. И вы, наверное, хотите, чтобы либо вам назначили другого врача, либо я все же изменил свое отношение к вам и своему делу, верно? – Но вы так быстро не сдадитесь, я прав? Леви усмехнулся, отводя взгляд к окну. За решетками было видно одну-две звезды на фоне стремительно чернеющего кусочка неба, а вечернюю тишину нарушало чуть слышное бормотание и редкие вопли из соседних палат, на которые доктор давно перестал обращать внимания. Этот Смит сравнительно адекватнее многих из них, интересно, каково ему в этой обстановке? Подумав, что спросит его об этом завтра, Леви почти согласился: – Хорошо, Эрвин. Что-нибудь придумаем. К счастью, у нас общая цель, так что и к компромиссу, думаю, придем без труда. Перед сном медсестра принесет вам ваши препараты, будьте добры выпить все, что вам прописано, а завтра мы начнем упражнения, чтобы улучшить ваше внимание. А сейчас – отдыхайте. Леви встал со стула, который вновь противно скрипнул, и направился к двери. – Доброй ночи, доктор Аккерман, – донесся из-за спины спокойный голос Смита. – Да, доброй ночи. В сырых коридорах все еще горел свет, но окна в соседних палатах были зашторены. Леви не стал заглядывать в окно своего пациента – он почему-то был уверен, что тот послушно лег в постель и теперь ждал прихода медсестры. Пусть этот тип такой же шизофреник, как каждый второй в лечебнице, но как человек он был вполне сносным, и это даже немного радовало – хоть какое-то разнообразие.