Парафилия

В общей палате с психами было, мягко говоря, неуютно. Хоть и большая часть из них были замкнутыми и нелюдимыми, рано или поздно от скуки потребность в общении брала вверх, и они начинали болтать между собой. В виду целого ряда отличающихся друг от друга диагнозов, больные редко достигали взаимопонимания, и чаще выходило так, что общение заканчивалось дракой. Реже достигалось взаимное согласие – лишь в тех случаях, когда один из пациентов по природе своей умел убеждать и не терял это качество даже тогда, когда нес полный бред. Те, кто не находил себе собеседника, вполне довольствовались компанией своего второго «я», которому могли рассказывать небывалые истории с бессмысленным содержанием, зато получали полнейшее удовольствие от процесса, ведь их внимательно слушали и не возражали сказанному. От этих увлекательнейших бесед Леви рвало крышу. Он лежал в своей койке напряженный, головная боль никуда не девалась, а стоящий в палате гул выводил из себя, но не было сил даже рявкнуть, чтобы все заткнулись. Впрочем, не было и уверенности в том, что его слова имеют здесь хоть какое-то значение– судя по нынешним обстоятельствам, у Леви не было власти даже над собственной судьбой. Здесь она зависела от решений Смита. Пациент еще не решил, какая из действительностей настоящая, покуда проявление обеих было достаточно реалистичным и адекватным, за тем исключением, что они кардинально отличались друг от друга. Что странно, Эрвин Смит присутствовал и там и там, и его роль, как и роль Леви, была противоположной одна другой в обоих случаях. Но почему? Он, конечно, впечатляющий пациент,– по крайне мере, за недолгие годы практики Леви– но ведь не настолько, чтобы появляться в его галлюцинациях. Впрочем, нужно было признать некоторую одержимость этим человеком, появившуюся в виду чрезмерного интереса к его личности и диагнозу в частности. Леви давно ничто так сильно не увлекало, вот подсознание и играло с ним таким образом. Но вот еще – на кой черт ему себя травмировать? Да и как Леви своими руками причинит себе подобный вред? Ему казалось логичнее полагать, что это действительно дело рук Смита. – Его состояние противоречиво, – прозвучал где-то голос Ханджи. Леви даже дернулся – давно ее не слышал и не знал, радоваться или нет. Ее роль, судя по всему, в этой реальности не изменилась. Он попытался пошевелить головой, чтобы увидеть, где Ханджи, но шея отказалась ему в этом содействовать. Судя по звуку, Зоэ где-то в дверном проеме. Странно, что она с кем-то обсуждала состояние пациента в радиусе их слышимости. Даже несмотря на то, что больные редко что понимали, Ханджи себе подобного не позволяла. – Шизофрения Аккермана стремительно прогрессирует, – голос стал более отчетливым. Кажется, она заходила в палату и, судя по звукам шагов, шла не одна. – Остановить процесс нельзя? – слышен голос сестры Ралл. Шаги стихли где-то недалеко, но Леви по-прежнему не мог увидеть вошедших. Послышался тяжкий вздох. – Боюсь, что нет. Эрвин сказал, что у Леви в роду были душевнобольные. Вот, Кенни Аккерман: шизофрения, антисоциальное расстройство личности плюс психоз, выраженный в маньякальном стремлении к чистоте. Никого не напоминает? – Ханджи издала тихий невеселый смешок. – У Леви галлюциногенные видения стали длиться слишком долго, произошел разрыв с реальностью. Так что неудивительно, что свою воображаемую реальность он принимает за действительность, а настоящую – за бред. – Бедняжка, – искренне прошептала Ралл. Леви мог представить, как та прикрывает рот ладонью, и поморщился – никакой он не бедняжка. – Судя по тому, что в своих фантазиях он видит Эрвина как пациента с ликантропией, то можно сказать, что парафилия Леви остается по-прежнему активной, а это мешает вернуть его к действительности. – А ее нельзя никак приглушить? – поинтересовалась медсестра. – Нет, конечно, подобные вещи не лечатся, а как мы будем лечить шизофрению с таким совместным диагнозом – понятия не имею. Он пришел в себя лишь из-за боли, полученной во время аутоагрессии. – А разве это не говорит о том, что он стремится вернуться к действительности? – Нет, он так лишь подсознательно прибавлял реалистичность своим видениям – не более того. – Не нужно говорить о Леви так, будто его здесь нет, – вмешался низкий холодный голос Смита. Его силуэт Леви заметил сразу. «Доктор» подошел к койке и посмотрел в сторону медсестры, подзывая к тому, чтобы та наконец занялась раной вместо того, чтобы трепаться о том, что ее не касается. – Как бы там ни было, если бы не его одержимость опасными психами, лечение проходило бы успешнее, – констатировала Зоэ, и Леви был на миг удивлен тем, как она говорит о больных. Это на нее не похоже. Точно! Это и есть фальшивая реальность – Ханджи, которую он знает, относится к пациентам с сочувствием и пониманием. – В любом случае, – Смит занял стул рядом с койкой Леви, – наше дело не гадать, как было бы здорово, если бы не было того и этого симптома, а лечить со всем тем, что имеем. Это наш долг. Леви не виноват, что с ним все так сложилось. – Ну, не знаю, – не скрывая сомнения в голосе, произнесла Ханджи. – Если бы он вел себя так, как подобает, то его бы не уволили, и он бы не впал в депрессию, которая и активировала заложенное в генах расстройство. – Это моя вина, – Смит вмиг уставился в пол, хмурясь. Леви с недоумением наблюдал за всем этим, не зная, что сказать. – Прекрати, Эрвин, ты здесь ни при чем, – Зоэ мягко сжала чужое плечо, подбадривая. – Он должен был сам понимать, что делает. – Тем не менее, – Смит покачал головой, стыдливо глянул на Леви и тут же отвел взгляд. – Я все исправлю. Не хочу обещать, боюсь вновь ошибиться, но я сделаю все, что в моих силах. – Да в чем дело? – устало подал голос Леви, переводя хмурый взгляд со Смита на Ханджи, затем на Ралл, и обратно по кругу. Они же смотрели в ответ на него так, будто у него обнаружили рак, и ему осталось жить пару месяцев. Это бесило. – Ни в чем. Спи, – Смит снова погладил Леви по волосам, и это так успокаивало, что тот невольно прикрыл глаза и сам не понял, как уснул.

***

Утреннее небо заволокли хмурые облака, смешавшись с молочным туманом, а холодный дождь заполнил улицы глубокими ледяными лужами. На территории психиатрической больницы собранные в кучки листья примялись под тяжестью дождя, неровно блистая влагой под тусклым светом еще не потухших с ночи фонарей. Леви, почувствовав себя значительно лучше, аккуратно встал с кушетки, оглядываясь. Палата заметно опустела, и оставшиеся пациенты еще мирно спали и не реагировали на движения. В комнате часов не было, у Леви его наручные забрали. Но, судя по тому, что в коридорах стояла мертвая тишина, было еще очень рано. Временно бывший доктор сам не мог себе объяснить причину, по которой его преследовала навязчивая мысль о том, что он ни в коем случае не должен пить лекарства. Но она казалась ему достаточно здравой, и он намеревался пропустить утреннюю раздачу любым способом. «Как же мне это все не нравится», – все повторял себе Леви, пока бродил босиком по скрипучему деревянному полу. Правая рука безжизненно билась о грудь при каждом шаге, болтаясь на тканевом креплении. На гладкие бесцветные стены коридора ложился прохладный свет фонарей, вычерчивая формы решетчатых окон, чуть подрагивая. Шум дождя казался единственным существующим звуком в целом мире. Стены больницы заключили в себе его шепот, и влажный запах впитался в старую побелку. Конец коридора был поглощен тьмой – там, возле лестничной клетки, не было окон, и лампы давно перегорели. Леви, поглощенный собственными раздумьями, шагал во мрак. Ему не нужно было прилагать особых усилий, чтобы не впасть в панику из-за сложившейся ситуации; он считал, что причина этому – собственная профессиональная выдержка, умение адекватно воспринимать собственные психические изменения. Но дело было совсем не в этом. Дождливую тишину нарушил стук плоских каблуков о плитку, доносящийся из мрака со стороны лестничной клетки. Леви остановился, но не стал убегать или прятаться – чутье, которому он теперь безоговорочно доверял, в виду отсутствия иных объектов доверия, подсказывало, что нет необходимости избегать встречи с тем, кто бледной фигурой вышел из темноты и шел прямо в сторону Леви. Эрвин Смит казался призрачным в объятиях серых стен и не спешил позволять желтоватому свету уличных фонарей коснуться безупречно белого халата. Под взглядом спокойных прохладных глаз Леви сам пошел к доктору навстречу. – Ты далеко? Тебе еще рано ходить без присмотра. Смит обеспокоенно глядел на босые ноги Леви, но того сейчас мало волновал материальный мир. Он хотел докопаться до сути, а как иначе, кроме как беседой со своим подсознанием? Все, что он сейчас видел – проявление своих страхов и каких-то чересчур глубоко сокрытых фантазий, о которых сам не подозревал. Иного объяснения психотерапевт дать не мог. Также он не знал, что могло пробудить в его мозге подобного рода галлюцинации. А уж то, что сказала в палате Ханджи о генетически заложенной в нем предрасположенности к шизофрении, казалось ему и вовсе смешным, как минимум потому, что у него не было никакого дяди по имени Кенни. – Что происходит, Эрвин? – Леви говорил спокойно и тихо, а Смит был готов внимательно слушать, чуть наклонив голову набок. – Что именно ты имеешь в виду? – уточнил доктор с интересом. – Почему я пациент? Почему ты доктор? Все ведь было наоборот, и Ханджи… Мы с ней работали вместе, хотя она часто говорила мне, что мне нужно обследоваться, но… – Но ты не придавал ее словам должное значение и все откладывал обследование «на потом», – мягко перебил его Смит. – И в итоге запустил свое состояние до того, что наблюдаешь сейчас. Леви чуть опешил. Он помнил эти разговоры с Ханджи, но ведь это происходило в то время, когда он занимался лечением Смита. – Но, черт, как я мог до такого скатиться за… Сколько времени прошло? Пару недель? Месяц? – Мы уже два года пытаемся восстановить твою психику, – Смит посмотрел на него с жалостью и странной печалью. – Я очень сожалею, что это случилось с тобой, – он положил руку на здоровое плечо Леви. – Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе пройти лечение до конца. – Это я уже слышал, – Леви закатил глаза. – Честно говоря, довольно странно, что ты так обо мне печешься. – Это мой долг, – произнес Смит, выпрямившись. Леви не сдержал горький смешок. – Долг… как же. – Возвращайся в палату, – доктор осторожно развернул Леви к себе спиной и подтолкнул в сторону медпункта. – Еще слишком рано, а тебе нужно поспать. Да и холодно здесь, а ты босиком – простудишься еще. Пациент разочарованно вздохнул, подчиняясь. Новая информация ничуть его не утешила. Хоть мозг еще не желал мириться с данной действительностью, она активно сказывалась на эмоциях, погружая сознание в тесные задатки отчаяния. Но Леви еще не решался предпринимать что-либо, поскольку не знал, куда его может завести то или иное действие. Он вспоминал те нередкие случаи – как в своей, так и в чужой практике,– когда больные прыгали с крыш, балконов и окон, следуя за никому неизвестными видениями, которые подзывали к себе. В палате больные по-прежнему спали, когда Леви вернулся. Он залез в свою койку, спрятал ноги под одеялом – кровать еще не успела остыть. Смит следовал за Леви, видимо, чтобы удостовериться, что пациент доберется до своего спального места целым и невредимым – какой молодец. Леви все не мог выбрать удобную позу из-за руки – жутко хотелось прилечь именно на правый бок, который время от времени напоминал о себе судорожной пульсацией. В итоге Леви смирился и остался лежать на спине, пялясь в потолок. На левое плечо легла чужая ладонь – широкая и теплая, погладила кожу, поднимаясь к шее; вторая рука осторожно легла на рану, чуть нажимая, заставляя Леви недовольно поморщиться от неприятных ощущений. Смит наклонился к его уху, едва касаясь губами. – Сильно болит? – спросил он шепотом. – Нормально, – Леви терпел боль от чужого прикосновения, украдкой следил за лицом Смита, ощущая его дыхание на своей шее. Тот прикрыл глаза, тяжело вздохнув, и отстранился, оставив чужие плечи в покое. – Спи, – тихо произнес доктор, поправив одеяло, и удалился из палаты. Леви повернул голову набок, уставившись в решетчатую тень на стене. Тишина и невозможность занять себя чем-то стали наводить на пациента различного рода мысли. Тихая внутренняя тревога становилась все более ощутимой, и от вероятности, что он проведет здесь остаток своей жизни, внутри становилось холодно. Но как ему это предотвратить, Леви понятия не имел. Он должен был дождаться рассвета и вновь встретиться со Смитом, чтобы разузнать у него как можно больше, и тогда, возможно, что-то для него прояснится. Но Леви уснул и даже проспал утреннюю раздачу лекарств – доктор велел дежурной медсестре не беспокоить пациента. Впервые за долгое время Леви снились адекватные, логичные сны, от которых не мутнело сознание. От них становилось тепло и даже немного тоскливо – ему снились студенческие годы, самые любимые лекции.

***

– Ликантропия – это психическое состояние, при котором пациент считает себя оборотнем, – голос преподавателя едва доносился через всю аудиторию. Леви обычно старался занять первые ряды, но сегодня он опоздал из-за пробок на дороге, и единственные свободные места оказались самыми дальними. – Вы наверняка часто сталкивались с таким понятием в фантастических произведениях, где человек в полнолуние превращается в волка и нападает на людей. В случае с интересующей нас клинической ликантропии, происходит практически тоже самое. Повреждения в височной доли головного мозга вызывают зрительные галлюцинации довольно специфического характера: пациенту кажется, будто у него начинают появляться клыки и когти, даже шерсть. Нередко возникают также тактильные галлюцинации, вызванные зрительным восприятием: кожа пациента начинает чесаться, и он может нанести себе вред, пытаясь унять чесотку, – за спиной преподавателя на доске транслировалась презентация, и схема человеческого головного мозга с выделенными участками повреждения сменилась фотографиями с расчесанными до мяса руками, плечами и ногами. – Вот таким образом. Далее… Леви устроился поудобнее за партой, чуть вытянувшись вперед, чтобы не пропустить ни единого слова. И тут же дернулся, ощутив касание чужого колена под столом. – Да ладно тебе. Я же случайно, – с усмешкой произнес Смит, вытянув руку на парте и положив на нее голову. Одногруппник прикрыл глаза – кажется, был совершенно не заинтересован темой сегодняшней лекции. Леви неодобрительно глянул на него и снова сосредоточился на рассказе преподавателя. – Синдром как таковой достаточно редкий, и такой диагноз можно поставить в двух случаях: если пациент сам рассказывает о том, как превращается в животное, и если он ведет себя как таковое. В зависимости от того, каким именно животным мнит себя пациент, можно определить, опасен ли он для общества, или нет. Как можете догадаться, пациенты, которые «превращаются» в хищных зверей, довольно агрессивны и социопатичны, могут нанести серьезный вред окружающим. Вот снимки с мест преступления, где виновниками были пациенты, страдающие клинической ликантропией. Тут за спиной преподавателя на доске всплыли слайды с фотографиями, где были изображены люди со вскрытыми глотками, разорванными трапециевидными мышцами и изуродованными лицами, будто их покусала собака. – Прикольно, – вдруг сказал Смит. Он уже весьма заинтересованно глядел на снимки, да и Леви тоже был далеко не равнодушен. Человек, воображая себя зверем, нападает на другого человека… Защищается? Охотится? И насколько глубоко он погружен в свой образ? Что им движет? Неужели примитивнейшие животные инстинкты, которые просыпаются при затмении активности человеческой психики? Или же сам человек делает это осознанно, поддавшись приобретенному образу?

***

Проснувшись, Леви еще какое-то время прокручивал в голове эти вопросы, пока не вспомнил, где он находится и по какой причине. Он хотел было перевернуться на другой бок и досмотреть сон, но больное плечо не позволяло это. Лишь когда в палату зашла медсестра с расфасованными по маленьким пластиковым баночкам таблетками, Леви осознал, что именно он видел во сне, и почему это было так важно, почему присутствие Смита в стенах аудитории казалось столь естественным. Пациент выпил свою дозу в один заход, жадно опустошив стакан с водой, и тут же прилег обратно в постель, но шум и суета в палате не давали заснуть. Кто-то упорно сопротивлялся принятию своих лекарств, громко вереща и размахивая руками, задевая окружающих его людей и предметы. Подоспевшие санитары легко уняли буйного, но даже в его отсутствие в комнате тише не стало. Бурчание, перешептывания, монотонные одиночные беседы и неспокойные постукивания чужой ноги по полу – все это нервировало Леви, и он едва сдерживался, чтобы не сорваться. Ему нужен этот сон, ему нужны эти воспоминания.

***

Пациент старался идти как можно увереннее, чтобы дежурные санитары не подумали, что он что-то замышляет – в конце концов, он просто ищет доктора. Коридоры больницы казались оживленными как никогда: слишком много персонала, слишком много других пациентов, слишком много посетителей, пришедших глянуть на своих родственников. Леви сжался, ускорил шаг, ссутулившись. Он старался как можно сильнее сосредоточиться на своей цели: дойти до кабинета Ханджи и попросить снотворного. Медсестры без разрешения лечащего врача не дадут, Смит тем более откажет, а вот Ханджи, скорее всего, нет. Стены по бокам будто расплывались, окна растягивались вширь, а чужие голоса и шаги смешивались в один общий гул, в ушах противно звенело, и каждый шаг будто проваливался в пустоту. Леви не сразу обнаружил, что лежит на полу и двигает ногами в воздухе, будто продолжает ходить, и не сразу к нему подошли и помогли встать. Кто-то настоятельно спрашивал его фамилию, и в какую палату он записан, а Леви только пытался сосредоточиться, сфокусировать взгляд, который был размыт из-за ярких лучей солнца. Едва уловив в воздухе темно-каштановое пятно, Леви ухватился за этот образ как мысленно, так и физически. Это должна была быть Ханджи, точнее, ее волосы – в этом Леви был уверен. Он попытался выразить словами, что ему нужно снотворное, что он увидел кое-что очень важное и должен это досмотреть любой ценой. Но, кажется, перестарался, потому что раздался высокий крик, и через пару мгновений пациент ощутил укол в бедро – ему вводили транквилизаторы. «Впрочем, тоже неплохо», – подумал Леви, поддаваясь сонному чувству, разгоняющему всякое волнение и тревогу, и свободно падая на чужие сильные руки, что с легкостью подняли его и стали уносить в неизвестном направлении. Леви думал, что мог бы легко выбрать реальность, которая ему больше понравится, и существовать в ней, остаться там навсегда. Он мог бы жить в собственных снах, не заботясь о том, что происходит вокруг, ведь все, что ему нужно, уже при нем. Его сознание было удовлетворено тем потоком информации, что получал его мозг, его фантазии составляли несравнимую зону комфорта, которую может нарушить лишь одно: вторжение настоящего реального мира. Насколько Леви помнил, в какой-то момент осознанного пробуждения, увидев Эрвина, он сказал ему о своем выборе. Жить в мире снов – вот что он выбирает. Его даже уже не особо волновало лечение. Он уверен, что это причинит ему лишь страдания, на которые он не намерен соглашаться. Девять из десяти пациентов успешно проходили лечение от шизофрении. Но до чего же это призрачная статистика, ведь как можно быть уверенным в том, что прошла болезнь, не зная о ее истинном происхождении? Леви не помнил, чтобы хоть кто-либо из здешних пациентов со счастливым лицом выходил на выписку. Он не хотел рисковать собой, он предпочтет остаться и видеть сны. Он говорил это Эрвину каждый раз, когда снова видел его образ в белом халате, хотя в последнее время доводилось видеть его и в смирительной рубашке в палате особого надзора. На нем был железный намордник, вроде собачьего, и Леви прикасался дрожащими пальцами к металлическим прутикам, оглаживая их короткими ногтями. Хотел снять, но санитар не разрешал – опасно – Эрвин может укусить. Моменты, когда сестра Ралл все же заставляла Леви подняться и отправиться в душ, проходили как в тумане. Хоть пациент был всего на два сантиметра выше медсестры, он был довольно тяжелым, даже исхудавшим после нескольких месяцев скудного питания, и сестре приходилось обращаться за помощью к санитарам. А те были совсем не нежными: бесцеремонно несли Леви, как мешок с картошкой, силой заставляли выпивать лекарства, а в душе с ним уже медсестра занималась, осторожно потирая кожу мочалкой и стараясь ополаскивать волосы после шампуня так, чтобы в глаза не попадала вода. Сестра Ралл была очень учтивой и заботливой, но Леви был не в состоянии это оценить: даже стоя в душе, он не мог осознать происходящее, порой и вовсе терял контроль над своим телом. Ел он хуже, чем мылся, и медсестре приходилось кормить Леви. Одной рукой она оттягивала вниз подбородок, заставляя открывать рот, второй – орудовала ложкой. Жевал и глотал пациент машинально – видимо, организм все еще был в состоянии реагировать на происходящее, а вот сам больной – нет. Сестра Ралл осторожно вытерла чужой рот салфеткой, убирая следы каши, и напоила водой из бутылки, следя за тем, чтобы жидкость не лилась мимо, и оставила пациента спать дальше, уложив на подушку поудобнее. Леви глубоко вздохнул, ощутив приятное тепло в желудке, и съежился в постели, прижимая колени к груди.

***

Он находился в небольшой комнатушке, больше похожей на каморку. Он упирался руками в деревянный стол, пока чья-то теплая рука оглаживала спину, заставляя прогнуться. Его халат задрали, брюки стянули; кто-то прижимался к голым ягодицам горячим пахом. Леви доверчиво подался бедрами навстречу скользким терпеливым пальцам, насаживаясь, беспокойно ерзал в руке в латексной перчатке, сжимающей член. Его взгляд был затуманен от возбуждения, но он различал перед собой клетку с крысами, что недоверчиво глядели на него, вставая на задние лапы и принюхиваясь. Дверь в лаборантскую была запертой. То, что преподаватели так доверяли Эрвину, что оставляли ему ключи от подобных помещений, не могло не радовать – особенно в такие моменты. Стоящий у двери анатомический скелет немного напрягал своим присутствием, но Леви старался не обращать на него внимания и сосредоточиться на своих ощущениях, что побуждали его расставить ноги пошире. Эрвин называл скелета Йориком и нередко снимал с позвонков череп, опуская и поднимая нижнюю челюсть, будто скелет говорил, пялясь своими пустыми глазницами. – Я люблю тебя, Леви, – сказал ему череп голосом Эрвина. В лаборантской пахло грызунами, опилками и сушеными травами. От Эрвина пахло латексом и медицинским спиртом. Леви обожал его запах, а еще его аккуратность и чистоплотность, ум и идеологию. Он бы часами слушал его доклады, ходил бы за ним на каждую конференцию, упиваясь его идеями и наблюдениями. Леви был ужасно падок на интеллектуалов вроде Эрвина. Крысы равнодушно наблюдали за происходящим блестящими черными глазками, сминая опилки длинными лысыми хвостами, едва морщили вытянутые усатые морды из-за резких движений, от которых шатался стол вместе с клеткой. Леви шумно выдыхал, с силой сжимал пальцами край стола, прогибаясь, стараясь не задеть лицом грязные железные тонкие прутья, пока Эрвин умело массировал и растягивал его пальцами. Его широкая грудь вздымалась, прижимаясь к спине Леви. – Отвали, – беззлобно выдохнул тот. – Халат помнешь. – Прости-прости, – жарко произнес Эрвин, улыбаясь Леви в затылок, обжигая горячим дыханием.

***

Тепло чужого тела покинуло его, как и пальцы, оставившие после себя холодную пустоту. Леви обернулся, но увидел за собой лишь больничный потолок с потрескавшейся побелкой и силуэт медсестры, смотрящей на уровень ртути в ректальном градуснике. – Тридцать семь и два, – констатировала она. – Жара нет. Чего ж так стонал тогда? – Видения неприятные были, судя по всему, – прозвучал откуда-то голос Смита. На Леви натянули обратно штаны и накрыли одеялом, и пациент лениво перевернулся на спину, оглядываясь. Наваждение пропало слишком внезапно, оставив неприятные ощущения тоски и неудовлетворения. – Как ты себя чувствуешь? – спросил его доктор Смит, когда медсестра обратилась к другому больному. – Нормально, – соврал Леви, прижимая голову к подушке. – Хорошо, значит, сейчас пойдем с тобой на прогулку. Территорию уже осмотрели, так что можешь выйти. – Не хочу гулять, – пациент зажмурился, накрываясь одеялом до подбородка. – Спать хочу. – Леви, ты слишком много спишь. Я понимаю, что во сне ты проводишь время с особым энтузиазмом, но ты выглядишь нездоровым: сильно исхудал, побледнел, еле передвигаешься самостоятельно. Пойдем, тебе нужно чаще бывать на улице, а я буду тебя сопровождать. Оказавшись на долгое время в плену сновидений, Леви совершенно потерял счет времени и понятия не имел, какое было время года. Даже в таком элементарном действии, как выглянуть в окно, пациент не видел никакой надобности. Потому был очень удивлен, когда под руку с доктором вышел на крыльцо больницы и увидел ярко-зеленый ковер густой травы, расстеленный по всей территории. Запах был до дури резким, а солнечный свет слепил до слез, и Леви тут же отвернулся, вжавшись лицом в чужое плечо, все еще видя разноцветные пятна перед глазами. Но Смит не стал отступать и повел пациента дальше, прямо на каменную дорожку, на неровной поверхности которой Леви часто спотыкался, шагая вслепую. Он с удивлением отметил, что левая рука свободно болталась вдоль тела, и плечо уже не напоминало о себе ноющей болью. Сколько же времени прошло? Они не спешили, молча гуляя между зелеными деревьями, под тенью которых Леви мог осмелиться поднять глаза. Свежий воздух кружил голову, а тело казалось таким тяжелым и не поддающимся контролю хозяина, что только чужая помощь могла держать на ногах. – Все, не могу, – Леви очень скоро почувствовал усталость, дыхание сбилось. Пациент потянулся к ближайшему дереву, чтобы опереться об него. – Давай передохнем. – Хорошо, – легко согласился доктор и тоже облокотился о дерево, не отпуская чужую руку. – Передохнем. Тяжело дыша, Леви провел ладонью по волосам, зачесывая назад отросшие черные пряди. Коснувшись лица, пациент обнаружил, что щеки и подбородок по-прежнему гладкие, хоть он и не помнил, чтобы его брили. Неужели Смит об этом позаботился? – Леви, у тебя, похоже, нет совсем никакой мотивации к выздоравливанию, – обыденно произнес доктор. – Или мне кажется? – Нет. Все так. – Но почему? Я думал, тебе здесь некомфортно, неужели не хочется вернуться домой, к нормальной жизни? – К нормальной жизни? – Леви задрал голову, щурясь от капель солнца, что касались бледной кожи сквозь листья деревьев. – Меня после выздоровления ждет реабилитация, повторная социализация, а это работа, снова стрессы… Нет, мне и здесь хорошо. – Вот как? – голос Смита прозвучал удивленно. Леви уже не видел его лица, так как прикрыл глаза, прижавшись затылком к коре дерева. – Ты собираешься доживать свои дни здесь? – Да. Мне нечего делать в этом мире. Я не приспособлен к существованию в нем. Доктор больше ничего не спрашивал – только сжал с силой чужую ладонь в своей. Оставшееся время прогулка прошла в тишине.

***

Леви не знал, сколько прошло времени, но кроссовки изрядно износились. Смит для своего пациента добился как можно более частных прогулок по территории больницы, но Леви не помнил, когда последний раз его сопровождал именно его доктор. Впрочем, он не помнил множество и других вещей. Прогулка – это всегда здорово, но она должна была проходить в сопровождении врача и под наблюдением санитара. Единственную компанию, которую Леви терпел и любил – компания его доктора. Несмотря на физическую активность и свежий воздух, которые, как подразумевалось, должны были помочь в лечении, провалы в памяти не прекращались, как и галлюцинации. Вот только видения были уже не такими яркими: они не приносили прежних эмоций и впечатлений, не согревали, не давали столь полюбившееся ощущения покоя и порядка. Леви ждал и не мог дождаться, когда снова увидит Эрвина в своих снах. Пациент полной грудью вдыхал весенний утренний воздух, наслаждаясь его свежестью и прохладой, не спеша шагал по мокрой от росы траве, спрятав руки в карманы спортивных штанов. Недалеко от него шла Ханджи, внимательно следя за каждым движением пациента. Ее компания напрягала, но это условие было обязательным, если Леви хотел получить возможность покинуть хоть ненадолго плен больничных стен. Впрочем, психиатр тоже была не в восторге от подобного занятия: пациент гулял долго, делал несколько кругов около здания, все время молчал и упорно игнорировал нежеланную компанию. Любые попытки завязать с ним разговор были напрасными: пациент стремился всячески абстрагироваться от реальности, но после приема нейролептиков у него это плохо выходило. Снова лежа в палате, Леви жаждал увидеть доктора Смита – единственное утешение, которое он мог себе представить. Но тот как назло подолгу не являлся, а, наконец оказавшись рядом, тут же исчезал, незначительно погладив пациента по голове. А Леви то и дело терзал себя воспоминаниями и желанием чужого тела, сам выходил в коридор искать Смита, караулил его возле кабинета, скребясь в дверь и поскуливая. Доктор же делал вид, что не слышал его, и только ждал, когда дежурный по коридору санитар уведет больного обратно в комнату. Ночью Леви накрывался одеялом с головой, уткнувшись лицом в подушку, и кричал в нее до хрипоты, пока не уставал и не засыпал – порой и в стены стучаться начинал, намеренно будя соседей и доводя их до истерики; царапал себя всюду, делал все, что угодно, лишь бы пришел Эрвин и утешил его. Но приходили только санитары и сковывали руки и ноги, вкалывали транквилизаторы и бросали обратно на постель. Состояние пациента плавно переходило на вторую стадию болезни, и никакого содействия с его стороны в плане выздоровления не возникало. Единственный доктор, которого он был готов слушаться – это доктор Смит, но того давно отстранили от пациента Аккермана. Главврач посчитал, что личностные отношения, имевшие место до госпитализации Леви, препятствовали эффективному процессу лечения, и Смита необходимо было заменить. Леви же об этом не знал – он и не вслушивался в то, что ему сообщали время от времени, и был уверен, что Эрвин его нарочно избегал.

***

– Почему ты не убегаешь? Больной в длинном вязаном свитере стоял на улице у ворот, сжимая в замерзших пальцах дешевую сигарету. Ею поделился санитар, когда они с Леви вдвоем отошли подальше от других людей, и тот без задней мысли принял угощение, жадно затягиваясь горьким дымом. Прогулки и сигареты – это роскошь в этих стенах, и Леви понятия не имел, чем обязан такой честью, но было чуть больше, чем все равно. Высокие кованые черные ворота казались почти призрачными в сизом дыму, и пациент излишне увлеченно разглядывал мелкие трещины и следы от ударов на металлических прутьях, что витками вздымались к небу острыми копьями. – Почему я не убегаю? – повторил пациент, задумчиво выпуская новый клубок дыма. Но думал он не над словами санитара, что стоял к нему спиной, якобы давая возможность сбежать. Он думал о трещинках, и только о них. – Мне некуда. Майк – так звали санитара – обернулся через плечо и странно посмотрел на Леви. Больной же не понимал причину таких вопросов и взгляда – он привык, что санитарам искренне плевать на чувства пациентов, поскольку они обязаны быть жесткими и беспощадными. Их задача – вовремя среагировать и обезопасить агрессора, для чего нужны силы и решительность. То, что сейчас делал Майк, не имело смысла, и это настораживало. – Некуда, – на всякий случай повторил Леви, будто ему было важно донести до санитара суть своих слов. – Я не птица, и не могу просто взять и полететь. Вить гнезда на деревьях. Питаться зернами или чего там птицы едят. Мне нужен дом, документы, работа. Я не нужен обществу, но оно нужно мне, чтобы выжить. Я на это не способен, а кто будет меня опекать? Правильно: никто. Здесь удобно, понимаешь? – Ты так долго не протянешь, – тут же ответил Майк, глядя куда-то над головой Леви, и развернулся, покидая его. Больной нахмурился, рассеянно провожая санитара взглядом, пока губы не обожгло: сигарета была докурена, и остался только горячий фильтр, который Леви тут же уронил на землю.

***

– Жалкое зрелище, – прошипел Леви, не скрывая презрения, глядя на картины в презентации на очередной лекции: фотографии пациентов с симптомами, связанными с умственной отсталостью и подобными им патологиями. Одногруппники обернулись на него с удивленными лицами, на что парень лишь вздернул бровь. Его не смущала реакция окружающих на его мнение – в конце концов, хоть кто-то же должен говорить правду, которую запрещает озвучивать воспитание и общественная мораль. – Эй, Эрвин, – названный откликнулся, ожидающе глядя на товарища, – если я вдруг скачусь до такого состояния, прикончи меня, ладно? Нет ничего отвратительнее, чем не быть способным добраться до сортира самостоятельно. – Хорошо, – легко согласился Эрвин, хмыкнув.– Как ты хочешь умереть? – Не знаю, – Леви пожал плечами. – Пусть меня загрызет твоя собака. Эрвин очень любил собак крупных пород. Леви любил кошек, но собакам было все равно – они лезли к нему, вставая на задние лапы и упираясь передними на плечи, тычась мокрым носом в лицо и облизывая уши большим плоским языком. Пес Эрвина, стоя на двух лапах, был ростом с Леви, и мог легко своим весом повалить его на землю. Леви плохо разбирался в породах, но Эрвин рассказывал, что таких, как его пес, тренируют для ловли и обездвиживания преступников. У полицейских собак крупные тяжелые мышцы, специальная диета для укрепления костей и суставов. Такая ляжет – и задохнуться можно. Леви и задыхался под весом пса. Как же его звали? Он не помнил. Помнил только вспоротый труп животного за гаражами. Сосед Эрвина ненавидел этого пса за то, что тот метил колеса его машины. Леви тогда ничего не сказал – не хотел расстроить друга. Тот очень любил свою собаку – большую, тяжелую, теплую. Леви рассеянно гладил длинную шерсть, вдыхал запах псины… И не мог выдохнуть, потому что нос будто заложило ватой. Легкие закупорились, и тело охватила судорога, пока конечности не ослабели от нехватки кислорода. Им завладевало чувство внезапной легкости, а после пришел сон, в котором угасли последние мысли.

***

Дрожащими руками Эрвин убрал подушку с чужого лица и кусок заранее подготовленной плотной ткани, подложенной между ними, чтобы не испачкать наволочку кровью. Он спрятал в карман халата улику и поправил сбившиеся пряди черных волос, одеяло, и Леви уже выглядел так, будто всего лишь продолжал спать. Доктор выждал немного, прежде чем позвать медсестру и произнести дрожащим шепотом, что пациент не дышит. Он наблюдал за суетой: как тонким голосочком Петра констатировала, что нет пульса, что Леви холодный, как лед, и что нужно срочно провести реанимацию, хотя обоим было ясно, что это бесполезно – реанимационное время уже прошло. Эрвин поспешил покинуть палату. Скрывшись во мраке темных коридоров, он шел, громко стуча плоскими каблуками по каменным ступеням. Свет уличных фонарей просачивался сквозь окна, освещая потускневший взгляд, бестактно обнажая чужую тоску. Тени решеток прокладывали путь Эрвина вдоль коридоров, провожая металлической тишиной и глухой тяжестью в голове. Лишь переступив через тяжелую дверь, доктор облегченно вздохнул, оглядывая безрадостный пейзаж на территории психиатрической больницы, и покинул ее, уходя в мутный занавес бледного тумана.