Собрать воедино

Существует очень тонкая грань между заботой и навязчивостью, и мне кажется, что мои гостеприимные хозяева уже очень близки к тому, чтобы ее пересечь. Конечно, приятно знать, что они обо мне заботятся и все такое, но их внимание начинает досаждать. Я не инвалид и не какой-нибудь неполноценный. Если уж на то пошло, это даже хорошо, что я вспомнил ту сценку за компьютером. Это показатель того, что моя память возвращается ко мне, медленно, но верно. Не стоит из-за этого поднимать такой шум и впадать в панику. – Послушай, я прекрасно себя чувствую, может, отпустишь меня? – говорю я, стараясь, по возможности, убрать из голоса раздражение. Красный непоколебим, как скала. Он все так же прижимает меня к дивану рукой, не давая мне подняться, и мои попытки встать ни в малейшей степени его не беспокоят. Я знаю, что он силен. Я имею в виду, он же меня поднял, как перышко, а я точно знаю, что черепаха моего размера должна весить, по меньшей мере, около девяноста килограмм. Один мой панцирь должен весить не меньше двадцати. Если у него хватило сил с легкостью меня поднять, сомневаюсь, что я смогу заставить его отпустить меня, не имеет значения, насколько сильно я буду стараться. Мне остается только вздохнуть, похоже, я действительно здесь застрял, пока он не соизволит меня освободить. – Тародимма, – Крыс уже здесь. Вот куда убегал Оранжевый. А я-то думал, куда он сбежал с такой скоростью. Оранжевый стоит позади него, и вид у него такой, как будто это он упал в обморок. Надеюсь, он не винит себя за то, что со мной только что случилось. Мне достанет хлопот убеждать Синего и Красного, что они в этом не виноваты, не хватало еще, чтобы к ним присоединился и Оранжевый. Крыс морщинистой рукой поглаживает мой лоб, как будто проверяя температуру. Не думаю, что у меня жар, по крайней мере, уже нет. – Ночоум, диги ри рэвра этинвижод кжаиба гнодо. – Ра киркиы… – интересно, а сейчас он что натворил? Должно быть, Крыс велел ему что-то прекратить или как-то так. Красный очень неохотно убирает ладонь с моей груди. Да! Свобода! Я не спрыгиваю с дивана в ту же секунду, как хотел, только потому, что рука Крыса до сих пор покоится у меня на лбу. Это прикосновение… успокаивает. Я лежу неподвижно, рассматривая его, он смотрит на меня в ответ и ласково улыбается, от чего его лицо просто начинает светиться. Он выглядит… гордым? Интересно, есть ли у него дети. У меня такое чувство, что он был бы замечательным отцом. – Ночоум, – ох, его голос звучит так, как будто он собирается читать нотации. Хотел бы я знать, что такого сделал Красный? Или Крыс расстроен, что тот не давал мне встать? – Тови зне дал, фда ар мецемкю золюде, жоц гнод жки ножра акдоидкю ексэкрйл рертпю. Икме лй щадел этинвод иба птик, лй тамврй засопод илэ, фда погаделкю а рил, о ри знерэвтод иба тимод фда-мега знадеж иба жаме. Лй щадел, фдагй ар жетим ж рок каяпресож, о ри жнобаж. – Крыс смотрит на трех черепах, стоящих возле него. А когда к ним присоединился Синий? И куда он уходил? – Рол рэвра поража пожаижод иба тажинеи, дос, кмажра ар ресабто ри гйм фокдья роциы килье. Елирра за удаы знефери ю жимим жол акдожед иба ж засаи жфино, сабто ар гйм ж жорраы. Рол рэвра тод илэ зарюд, фда лй илэ ри жнобе, о залахресе. Иба килью. Иба тнэпью. Занятно, теперь все трое выглядят присмиревшими. Интересно, что сказал им Крыс? Судя по слегка виноватым взглядам, которые они бросают в мою сторону, это что-то относилось ко мне. Хотел бы я знать, что происходит. Они расстроены, потому что я потерял сознание? Мне нужно сказать Оранжевому, что это нормально после того, как я что-нибудь вспомню. А вот как мне ухитриться сказать, что это нормально? Наверное, нужно просто как-то показать им, что я в порядке. Это должно сработать. Я щелкаю пальцами, привлекая внимание Оранжевого. На самом деле, нам с ним надо уже научиться звать друг друга по имени, по крайней показать ему, как я произношу слово «Оранжевый», чтобы мне не пришлось снова подзывать его, щелкая пальцами. Это как-то унизительно, как будто я подзываю к себе собаку. Когда он обращает на меня внимание, я показываю ему классический знак «окей», соединив большой и указательный палец колечком. Он получается не такой выразительный, когда на руке всего три пальца, но, судя по его слабой улыбке, он понял, что я хотел сказать. Он показывает мне тот же жест и говорит: – Ар бажанед, фда э риба жки ж занютси. – Уда дос защави ро Таро: зйдодкю рок эжинед, фда жки ж занютси, фдагй лй а рил ри жамражомек, – произносит Синий, мягко мне улыбаясь. – Икме ар ри щафид, фдагй лй а рил гикзасаемек, да ар сос-да змаща кдоноидкю, – судя по тону его голоса, Красный все еще зол. Господи, он когда-нибудь чему-нибудь радуется? Он вообще бывает в другом настроении, кроме злости и ярости? Что-то я в этом сомневаюсь. Если бы он не был зол на кого-то или сердит на что-то, я первый кинулся бы проверять, не заболел ли он, и не подменили ли его. Красный всегда сердит по умолчанию. – Ноч! Щжодед! – теперь и Синий вышел из себя. Он расстроен тем, что сказал Красный, что бы это ни было. О-ёй, Красный смотрит на Синего совсем так же, как вчера, как раз перед их дракой. Я начинаю сползать с дивана, пытаясь подняться на ноги. Мне нужно остановить их, пока они не побили друг друга. – Миаронта! Ночоум! – я шарахаюсь в сторону от Крыса. Он очень зол. Я рад, что он зол не на меня, и сейчас я испытываю крайнюю жалость к Красному и Синему. Интересно, укусит ли он кого-нибудь из них. Обычно крысы кусаются, когда их разозлишь. – Тикюд комда совтйы! Рилитмирра! Они отворачиваются друг от друга и кланяются Крысу, прежде чем направиться в сторону хафпайпа. Оба что-то бормочут себе под нос и кидают друг на друга враждебные взгляды, остановившись наконец неподалеку друг от друга. Мне все еще интересно узнать, зачем им в гостиной хафпайп, но, как и тайну резинового цыпленка на столе, эту загадку нельзя будет разгадать до тех пор, пока я не вычислю способ общаться с этими мутантами должным образом. Ух ты! Оба, и Синий и Красный, одновременно делают сальто назад, приземляясь почти беззвучно и проговаривая «Атер», что бы это ни значило. Еще одно сальто, и в этот раз они говорят «Тжо». Может, это они так считают, или еще что. Если бы я знал, на каком языке они говорят, возможно, я смог бы перевести их слова. Хмм… Вот черт! Я уверен, что я знаю несколько языков, но я не могу вспомнить ни слова из них. Я не могу даже вспомнить, какие именно языки я знаю. Зараза! Я раздраженно вздыхаю и роняю голову на руки. Это уже начинает надоедать, чем дальше, тем больше. А? Что там за шум? Я поднимаю голову и прислушиваюсь к негромкому глухому звуку, как будто что-то упало, а затем к шороху, словно что-то отодвигают в сторону. Я оглядываюсь и замечаю, как Оранжевый отворачивается от Синего и Красного и поднимает голову к балкону. – Тагнаи эдна, Уызнем! Знежид, Сиыке! – кричит он, слегка помахивая рукой. Вниз по ступенькам уже спускаются Черноволосый и Леди. Зачем они здесь? Их позвал Синий? Вот почему он отходил, когда Красный нес меня на диван? У Леди на плече висит сумка, она роняет ее позади дивана, прежде чем обойти его и подойти ко мне. – Ди тжаи эви ронжомек? Ихи тови жакле рид! – произносит Черноволосый, подходя ко мне со стороны спинки дивана. Они меня окружили. Так, ладно, дыши глубже. Не начинай действовать, если они не начнут первыми. Они пока ничего такого не сделали, только отрезали все пути к отступлению… мда, эта мысль не улучшила мое самочувствие. Должно быть, Крыс заметил мою реакцию, потому что он мягко кладет ладонь мне на руку. – Ри жамрэыкю, Тародимма, аре ри знеферюд дигю жнито. Лекдин Тварк, завомэыкдо, агаытеди тежор. Рол ри рэвра, фдагй ар зафэжкджажом кигю ж мажэцси. Черноволосый, кажется, слегка подпрыгивает от его слов, бормочет что-то себе под нос, а затем обходит диван, становясь рядом с Леди, которая словно чего-то ожидает. Я смотрю то на одну, то на другого. Ладно, и что теперь? Мое внимание привлекает щелчок пальцами. Я очень не хочу выпускать из виду этих двоих. Что, если Леди вытащит из рукава еще один шприц? Тогда у меня не будет времени, чтобы вовремя среагировать и помешать ей сделать мне укол. Снова слышен щелчок пальцами. – Оранжевый, ты не вовремя, – бормочу я, но все же рискую кинуть в его сторону быстрый взгляд. – Давай поскорее, ладно? – торопливо говорю я, глядя ему в глаза. Он улыбается и подмигивает мне, как будто знает, о чем я думаю. Он указывает пальцем на себя, на свои глаза, на меня и стучит костяшками пальцев по своему панцирю. Затем он показывает на людей, показывает мне знак «окей», показывает на свои глаза и вниз, на ремень. У него за ремнем находятся эти палки, которые служат ему оружием. Хорошо. Я смотрю на его оружие, понимаю, что он сказал мне, что прикрывает мою спину, и немного расслабляюсь, садясь свободнее. Я видел, как он вырубил троих Черных менее чем за минуту, размахивая этими своими штуковинами. Разумеется, он сможет позаботиться об этих двоих. Я откидываюсь на спинку дивана. Оранжевый говорит Леди: – Тожоы, тимоы, фда рота. Ар тэлоид, фда ю по эоле кмивэ, фдагй жй фиба ри роджанеме. На какое-то мгновение на лице Леди проступает боль и обида, но затем она снова улыбается и опускается рядом со мной на колени, начиная осматривать меня почти так же, как прошлым вечером. Черноволосый отступает назад и облокачивается о спинку кресла. Зачем он это делает? Судя по тому, как он напряженно смотрит на меня и на Леди, он охраняет ее примерно так же, как меня охраняет Оранжевый. Может, он беспокоится, что я опять ее оттолкну и уроню. – Совидкю, к рел жки щанаца. – говорит она, закончив осмотр. – Ар знакда рилраба рознювир е ноптновир. Снали удаба, ар огкамядра птанаж, роксамса лавид гйд птанажо абналрою финизощо к олрипеиы. – Ра ар задинюм капрореи, – говорит Синий, вместе с Красным подходя ближе и присоединяясь к остальным. – Уызнем, к рел ихи фда-да ри дос, снали олрипее. Я больше не прислушиваюсь к их голосам. Насколько я могу понять, они все еще обсуждают мой обморок. Интересно, чего они со мной так нянчатся. Я знаю, что я нездоров, но они так следят за мной, что, похоже, всегда в курсе того, где я, и что я делаю. В этом есть что-то очень пугающее, знать, что за тобой постоянно следят шесть людей… эмм… людей и мутантов, которые знают, чем ты занят каждую конкретную минуту. Поскольку все полностью заняты обсуждением того, что произошло, я думаю, что могу сходить и выпить оставшуюся чашку кофе. Я перемещаюсь по дивану так, чтобы не налететь ни на кого, когда я буду вставать. Ладонь Крыса соскальзывает с моей руки. Я удивлен, что он не попытался меня удержать. Я иду в сторону кухни, чувствуя панцирем взгляды всех, кто находится в комнате. Что с ними такое? Они себя ведут так, как будто я в любой момент могу упасть замертво или просто испариться в воздухе. – Ю по рел знекладня, – слышу я голос Оранжевого, а затем его шаги по бетонному полу, приближающиеся ко мне. Что, теперь они решили, что мне нужна нянька? Я закатываю глаза, подхватывая со стола кофейник и направляясь к микроволновке. Поверить не могу, что я опустился до того, чтобы подогревать кофе в микроволновке. Самый плохой кофе после растворимого – это разогретый. Я беру новую кружку и выливаю туда остатки кофе из кофейника. Кстати, наверное мне надо пойти прибрать за собой осколки и вытереть лужу. Я это сделаю после того, как попью кофе. Я ставлю кружку в микроволновку и с сожалением смотрю на кофеварку, которая с невинным видом стоит на столе. С другой стороны, может мне сделать еще один полный кофейник? Фильтры лежат в навесном шкафчике, и там же можно найти кофе. Я подхожу поближе, поднимаю кофейник, споласкиваю его и наполняю водой. Целый кофейник, и ни с кем не надо будет делиться. Это просто мечта, ставшая явью. Наверное, у меня ужасная зависимость от кофе, интересно, какое количество этого напитка я выпиваю за день. Я открываю дверцу, чтобы достать фильтры, когда меня за запястье хватает чья-то рука. Кто… а, это Оранжевый. Он неодобрительно смотрит на меня и отрицательно качает головой. Наверное, количество кофе мне действительно урезали. Я вздыхаю, поворачиваюсь к микроволновке и не глядя, быстро пробегаю пальцами по кнопкам. Вкус у этого кофе будет отвратительный. Мне придется бухнуть туда примерно полкило сахара, чтобы это можно было вообще взять в рот. Пока микроволновка гудит, выполняя свою работу, я ловлю себя на мысли, что смотрю на Оранжевого, а он рассматривает меня, наблюдая, как я рассматриваю его. Весь его облик и поведение словно кричат «Хей, давайте веселиться», но при этом глаза кажутся грустными. Я хмурюсь, вроде утром с ним все было хорошо. Он что, действительно так сильно переживает из-за моего обморока? Наверное, есть только один способ это выяснить. Поскольку он уже смотрит на меня, я не начинаю «разговор» со щелчка пальцами. Я сразу показываю на него, затем на себя, кончиком пальца изображаю морщины у себя на лице и выжидающе смотрю на него. Он улыбается мне, но улыбка настолько вымученная, что практически можно увидеть, как он рисует ее на своем лице. Я отрицательно качаю головой, снова изображаю, будто хмурюсь, и показываю на него. Он опускает плечи и смотрит в сторону, потирая затылок и шею сзади и бормоча: – Ресабто ри лаб рефиба ад дигю кснйд. Затем он вновь смотрит на меня с решительным видом. Может, он и выиграл битву за кофе, но война еще не закончена. Он указывает на свои сдвинутые брови, вздыхает и показывает пальцем на меня. Почему он расстроен из-за меня? Я что-то не то сделал? Наверное, он по моему выражению лица понял, о чем я думаю, потому что он резко начинает мотать головой, словно говоря «нет». Он так себе шею свернет. Я даже не подозревал, что кто-то может мотать головой настолько быстро. Он показывает на меня (конкретно – на мою голову), рисует в воздухе большой вопросительный знак и держится за голову, вздрагивая, словно от боли. А, он расстроен из-за того, что со мной сделали. Это я могу понять. Микроволновка издает пикающий звук, и я вытаскиваю теперь горячую чашку с кофе. Теперь нужно привести его в более-менее съедобный вид. Наверное, ложек семь сахара, и этот кофе можно будет пить. Пока руки заняты, я размышляю, знает ли он, что со мной произошло. Я указываю на него, на его голову, изображаю недоуменное выражение на лице, и затем показываю на себя. Ну, здорово, теперь он не может понять, чего я хочу. Ладно, попробуем еще раз. Я показываю на него, его голову, пожимаю с растерянным видом плечами, затем показываю на свою голову и рисую в воздухе большой вопросительный знак. Оранжевый на мгновение задумывается, но потом отрицательно качает головой. Ну, ладно, спросить-то все равно стоило. Оранжевый указывает на свою голову, прикладывает руку козырьком ко лбу и оглядывает комнату, словно что-то разыскивая, и затем показывает на меня. Приятно осознавать, что они меня искали. Должно быть, я имею для них достаточно большое значение, если они заметили, что я пропал. Эта мысль успокаивает. Я нужен, и меня искали. Я улыбаюсь ему, но вместо того, чтобы радостно улыбнуться в ответ, его лицо становится еще более грустным, чем прежде. Ну, замечательно, и он тоже себя в чем-то винит? Я оставляю свой кофе на столе и подхожу к нему, кладя ладонь ему на плечо. Он робко смотрит на меня, и я крепко сжимаю его плечо. Надеюсь, это даст ему понять, что у него нет причин чувствовать себя виноватым в том, что случилось со мной. В конце концов он и другие мутанты действительно искали меня и нашли, и даже спасли от Черных Людей. Кстати, интересно, а как долго длились их поиски. Я убираю руку с его плеча и выставляю перед собой свои ладони, постепенно отодвигая их друг от друга, затем я показываю на часы и несколько раз кручу пальцем. Он хмурится, как будто раздумывает, как это показать, затем оглядывает кухню в поисках чего-то. Интересно, сейчас-то он что ищет. Он хватает меня за запястье и тащит к холодильнику, где снова показывает, как будто что-то ищет, показывает на меня. А затем на календарь, отмечая пальцем дни, когда они… ой, блин… вот же… восемь дней? Они разыскивали меня восемь дней? Ничего удивительного тогда, что они впадают в панику каждый раз, когда я неровно вздохну. Если они раньше относились ко мне хотя бы вполовину так внимательно, как сейчас, то они должно быть перепугались, когда я пропал. И это еще мягко сказано. – Лй дигю ексоме зажкятэ, Тар, – голос Оранжевого звучит так тихо, что я почти не слышу сказанные шепотом слова, они срываются с его губ не громче дыхания. – Ра дй сос гэтда ксжап пилмя знажомемкю. Сосэя гй кднодибея заексо ре знелирюм Миа, лй ри лабме роыде ре атраы пашизсе. Тови сабто Ноч жзом ж юнакд е нопабром фокд гортй зэнзэнрйщ тносараж, ар жки ножра рефиба ри роцим. Ю тэлом… лй жки эви рощоме тэлод, фда… – Он собирается заплакать? Его голос звучит надломленно, ка… Ой… черт. Он плачет. Он пытается сдержать слезы. Я это вижу по тому, как его дыхание становится слегка прерывистым, но слезы все равно начинают медленно течь по его щекам. Он проводит ладонью по лицу и слегка шмыгает носом. Я не могу на это смотреть, это кажется таким неправильным. Оранжевый всегда счастлив, неважно, что происходит вокруг. Он никогда не плачет. – Иди сюда, – говорю я, подтягивая его к себе и осторожно обнимая. Мне объятия очень помогли прошлой ночью, практически сотворив чудо. Надеюсь, Оранжевому они тоже помогут справиться с тем, что у него на душе. Он вцепляется в меня, как будто боится, что я сейчас исчезну, и зарывается лицом мне в грудь, упираясь макушкой в мой подбородок. Он так крепко обхватывает меня, что больные ребра снова начинают ныть, но я бы ему позволил даже задушить себя, лишь бы он почувствовал себя лучше. Я прижимаю его к себе еще крепче и по какому-то наитию начинаю шептать: – Все хорошо. Я здесь. Все будет хорошо. Я обещаю. Не бойся, я здесь, я с тобой. Я не знаю, сколько мы так простояли, но, наверное, не меньше двадцати минут. Когда Оранжевый, наконец, отстраняется от меня, я вижу, какие у него красные глаза. Он хрипло бормочет: – Кзокега, Тарре. Знакде, ю диги жкя бнэт жйлафем, – он машет рукой куда-то вниз, и я смотрю туда и… вот, блин. У меня по всей груди размазаны его слезы. Спасибо, Оранжевый. Мне это было необходимо. Я беру бумажное полотенце, смачиваю его над раковиной, и начинаю оттирать себя. Я знаю, что ему было нужно, чтобы его обняли, но неужели ему было обязательно оставлять на мне около шестидесяти процентов жидкости тела? После того, как я закончил, я отхожу от раковины, чтобы дать Оранжевому умыться. Интересно, а как там мой кофе? Я торопливо направляюсь к толу и беру чашку в руки. Мда, опять холодный, как лед. Ни за что на свете не буду его снова подогревать. Я возвращаюсь с чашкой к раковине, когда мой взгляд цепляется за что-то. Мне нужно рассмешить Оранжевого. Это поможет ему снять напряжение и немного расслабиться. Я ставлю чашку и тянусь за тем, что привлекло мое внимание, в то же время щелкая пальцами, чтобы он обернулся. Он убирает от лица полотенце и смотрит на меня. Я держу двумя пальцами резинового цыпленка, изображая такую брезгливость, как будто это последняя вещь в мире, к которой я хотел бы прикоснуться. Я недовольно и раздраженно смотрю на него, приподняв одну бровь. Оранжевый смотрит на меня, на цыпленка, затем снова на меня, и, наконец, расплывается в широченной ухмылке, которая практически кричит: «Я невиновен, не трогайте меня!» Мы еще одно мгновение пялимся друг на друга, прежде чем согнуться от хохота. Черт, он такой балбес! Как раз в это время в кухню входит Синий. Он только качает головой, глядя на нас тепло улыбаясь и давая нам время, чтобы успокоиться. – Локден Кзмердин щафид, фдагй Тар закладним, сос лй дниренэилкю, – говорит он Оранжевому, который вытирает выступившие от смеха слезы. – Ар ротиидкю, фда уда заткдибрид иба золюд. Оранжевый кивает и жестом показывает мне идти за ним, в свою очередь направляясь за Синим. Я пропускаю его немного вперед и шлепаю резиновым цыпленком сзади пониже панциря. Подпрыгивать и вопить у него тоже получается очень смешно.