Собрать воедино

Г-где… О черт, только не снова… Это уже становится вредной привычкой. Я столько времени провел без сознания за последнюю неделю, что, наверное, установил своего рода рекорд. Интересно, а приз мне положен? Я бы не отказался от отпуска. Даа, длинный отпуск с моей семьей… не включающий в себя временные, космические или межпространственные путешествия… обычный, ничем не примечательный отпуск. И лучше бы поблизости не оказалось никакого безумного ученого или врача, потому что тогда мне придется избить его в лепешку, просто из принципа. Прежде чем я начну избивать случайных докторов и ученых, мне надо по меньшей мере проверить, смогу ли я вообще двигаться. Судя по притихшей боли в предплечье и кисти, Раф закончил накладывать швы, чем он занялся сразу после того, как принес меня сюда. Еще у меня болит плечо там, где его клюнула стрела, когда футы набросились на меня в темноте склада, но это хорошая боль, она означает, что кожа и мышцы под ней уже начинают восстанавливаться. Слава панцирю, что наконечник стрелы не проник слишком далеко, и что стрела не попала во что-нибудь жизненно важное. Лодыжка забинтована. Наверное, я ее повредил, когда наносил удар по чему-нибудь… или кому-нибудь. И ребра снова ноют. Я так и не предоставил им возможности как следует зажить в течение прошлой недели. И последнее, но не менее значимое, голова раскалывается так, словно кто-то хорошенько приложил по ней бейсбольной битой. Наверняка, в этом виноваты и наркотики, и состоявшееся сражение. Блин, это будет трудно. Я могу понять (и полностью поддерживаю) то, почему меня привязали к кровати панцирем вниз и завязали мне глаза, но это не значит, что я в восторге от такого положения дел. Это заставляет меня чувствовать себя уязвимым. Беззащитным. Я принуждаю себя сделать глубокий вздох, чтобы успокоиться. Я в центре нашего убежища, сюда ни за что на свете не сможет проникнуть кто-нибудь чужой, чтобы напасть на меня. Убежище и само по себе хорошо запрятано, кроме того, сомневаюсь, что моя семья позволит кому бы то ни было просто войти сюда, когда я ничего не могу сделать. А даже если кто-то и ворвется к нам, ему прежде придется иметь дело с тем, кто сейчас сидит рядом со мной. Я не могу удержаться и вздрагиваю, когда чья-то рука мягко прикасается к моему плечу. Руку немедленно убирают. – Донни? Ты не спишь? – по крайней мере, я все еще могу понимать речь. С моим тотальным невезением было бы вполне возможно, чтобы я снова утратил эту способность. – Р-рафи… – почему мой голос звучит так жутко? Он едва громче шепота, и звучит так, словно я наелся песка. Я надеюсь, что Раф хотя бы примерно понял, что я попытался сказать. – Спокойно, Донни. Сейчас я тебе дам попить. Это должно помочь с голосом, – Раф, прямо сейчас я буду рад чему угодно, лишь бы мой голос перестал быть похож на смесь звуков, издаваемых бассет-хаундом и лягушкой. И пожалуйста, поторопись. Я бы очень не хотел, чтобы мой голос сейчас услышал Майки. Я потом несколько недель не смогу заставить его заткнуться и не дразнить меня. Он осторожно просовывает руку мне под затылок и приподнимает голову, поднося стакан к моим губам. Он едва наклоняет стакан, чтобы вода текла тоненькой струйкой. Приятно знать, что он помнит мои наставления о том, что в таком положении, как я сейчас, очень легко захлебнуться. Вода никогда прежде не казалась такой вкусной. Когда я в последний раз пил? Бульон в супе можно считать жидкостью, но все же в нем содержалось существенное количество соли, а затем я некоторое время был в отключке. Наверное, у меня уже не просто легкое обезвоживание. Или я осушил уже весь стакан, или Рафи решил, что я напился, потому что он отнимает его от моих губ. – Теперь получше? Почему он говорит так тихо? И вообще, сколько сейчас времени? – Да, – хорошо, теперь мой голос звучит гораздо лучше. А может, Раф говорит так негромко, потому что я тоже шепчу? Не, должна быть какая-то другая причина. – Почему так тихо? – это неправильно, в нашем доме никогда не бывает такой тишины, если только не случается что-то плохое. Хотя, наверное, то, что у меня снесло крышу, и я попытался всех убить можно считать плохим событием… – Сейчас почти пять утра, умник, – ничего себе, это уже так поздно? Или рано, зависит от того, как на это посмотреть. Наверное, все ушли спать примерно часа в три. Он вздыхает, и я слышу, как тихонько поскрипывает стул, когда он усаживается на него. – Эта ночь была очень длинной для всех. Да… это еще преуменьшение. У меня все еще не укладывается в голове, что я действительно пытался их убить. Неважно, было ли задействовано программирование подсознания и наркотики, я должен был каким-то образом суметь преодолеть их воздействие. Я люблю своих родных, это должно что-то да значить. Мне нужно было остановить свои действия. Мне нужно было активно пытаться бороться, а не просто изнывать от беспокойства за них. Если бы я сконцентрировался на… – Знаешь, я дал тебе воды, чтобы ты смог поговорить со мной, а не чтобы ты тут молчал и зацикливался на своих мыслях. Я не могу сдержать улыбки. – Извини, Раф. Я просто… я должен был остановить себя. Я должен был как-нибудь предупредить вас. – Угу, а дальше ты скажешь, что ты должен выяснить, как сделать так, чтобы на земле воцарился мир, найти лекарство от рака и обнаружить способ, как заставить Майки отдать пульт от телевизора без борьбы. Дон, ты всего одна черепаха, не надо брать на себя слишком много, а то в панцирь не поместишься. Обычно меня возвращают в реальность Лео или Майки, но то, что эти слова исходят от Рафа, делает их еще более значимыми. Может оттого, что он редко делает что-то подобное, так что я не ожидаю от него слов ободрения. – Я знаю, просто… – он предупреждающе хмыкает. Да, я снова начал. Извини, Раф. – Спасибо, Раф. Он фыркает. – Кто-то же должен спасать тебя от безумия, – мне показалось, или он веселится втайне от меня? Я знаю, что он не намеревался заставлять меня вновь думать о том, что я натворил вчера вечером, но эти мысли поневоле сами приходят в голову при его словах. Строго говоря, я действительно обезумел. Это было так странно, когда мое собственное тело действовало независимо от разума. Что это бы за наркотик, что заставил меня так себя вести? Должно быть, Сака создал его сам с нуля. Я знаю, что такого мощного наркотического вещества нет ни в официальной продаже через медицинскую сеть, ни на черном рынке. В психиатрии используется широкий ассортимент наркотических средств, могущих вызвать потерю памяти, может быть, он скомбинировал некоторые из них и каким-то образом увеличил время их воздействия на организм. Как мог вообще кто-либо додума… – Дон. Я виновато улыбаюсь в ответ на раздраженное ворчание Рафа. – Извини, я просто пытаюсь понять, какое вещество смогло превратить меня в сумасшедшего убийцу, – кстати. – Хей, Раф? – он хмыкает, в знак того что слушает меня. Я так рад, что он сохранил свое сдержанно-ворчливое отношение к окружающему, несмотря на все, что произошло. Если бы он стал весь из себя заботливым и внимательным, я бы забеспокоился о его душевном здоровье. – Как остальные? Насколько сильно они пострадали? Раф молчит. Я не люблю, когда он так делает, что он от меня скрывает? Я уже собираюсь открыть рот, чтобы решительно потребовать ответа, но в этот момент Раф начинает говорить. – Лео сильно досталось по голове, но это его только ненадолго выключило, а так жить будет. У мастера Сплинтера на боку большой синяк, но я уже осмотрел его на предмет сломанных ребер, и там все в порядке. У Майки было вывихнуто плечо, и слегка пострадали мышцы вокруг сустава, но он должен прийти в норму через денек-другой. Я вывихнул Майки руку? Ничего удивительного, что он не мог ей двигать. Должно быть, он пытался использовать чувствительные точки, чтобы заблокировать боль, когда оказался один на один со мной в безвыходной ситуации. – А что насчет тебя? Не вздумай ничего скрывать, потому что когда я встану с этого стола и обнаружу, что ты о себе не позаботился, я уже тебя привяжу здесь на целую неделю. Он тихонько смеется. – Со мной все прекрасно, умник. Я заполучил только новую вмятину в панцире и пару синяков приличного размера. А все могло быть гораздо хуже… – А что с Эйприл и Кейси? – про них он еще ничего не сказал. – С ними все будет нормально. Я им велел обратиться в больницу, чтобы… – ЧТО?! – я рывком пытаюсь сесть, но ремни, удерживающие меня поперек груди и на руках, резко дергают меня вниз. Я рванулся с достаточной силой, чтобы крепления врезались мне в тело, и какое бы обезболивающее Раф ни использовал для моей раненой руки, оно явно не справляется со своим назначением. Боль в руке вспыхивает огнем и взбегает вверх к плечу, и я не могу сдержать полузадушенный всхлип. Стул с грохотом падает на пол, и руки Рафа моментально оказываются на моих плечах, вдавливая меня в матрас. – Тихо, Дон! Спокойно! Я просто хотел, чтобы им сделали рентген на случай возможных переломов! Успокойся! – ох… можно еще обезболивающего, пожалуйста. Мне кажется, я повредил швы, когда так рванулся. Я чувствую, как из-под плотного слоя бинтов, закрывающих большую часть моей руки, начинает сочиться кровь. – Зараза, – наверное, Раф тоже заметил кровь. – Раф, что здесь происходит? – Лео встал? – Мне у тебя надо спросить то же самое. Я велел тебе идти спать. – Ты не являешься моим врачом. Ну, замечательно, теперь они начнут спорить. Да пожалуйста, не беспокойтесь из-за меня или чего-то еще. Я тут просто тихо полежу и спокойно истеку кровью до смерти. – А я являюсь, и если Раф говорит тебе идти отдыхать, тогда это и мое распоряжение. – Значит, ты наконец-то признаешь, что ты врач? – Заткнись, Раф, – клянусь, Раф вытворяет такое только для того, чтобы меня разозлить. Хотя у него еще никогда не получалось. Все, чего он может добиться, это чтобы я почувствовал раздражение. – Ты как себя чувствуешь, Донни? – голос Лео постепенно становится громче, по мере того, как он подходит ближе ко мне и останавливается рядом с кроватью. Он создает больше шума, чем обычно, наверное, чтобы дать мне понять, где он находится, чтобы я не испугался, когда он прикасается к моей руке. Кстати, Раф тоже намеренно двигался более шумно. Это очень внимательно с их стороны. Он кладет ладонь мне на плечо и спрашивает: – Тебе удобно? Интересно, возможно ли закатить глаза в ответ на чей-то дурацкий вопрос так, чтобы твой собеседник это заметил, если глаза у тебя завязаны. Блин, а сам-то он как думает? Я прикован к кровати, и на лице у меня плотная повязка. В таком беспомощном состоянии реально чувствуешь себя неуютно, особенно когда над тобой кто-то возвышается. – Блин, а сам-то ты как думаешь? – я слышу сарказм в голосе Рафа, но с другой стороны, он всегда говорит с сарказмом. – Подержи его минутку, ладно? Я схожу за морфином. Подержать меня? Морфин? Какого панциря? Раф убирает руки с моих плеч только после того, как Лео кладет туда свои. По крайней мере, он не надавливает слишком сильно, иначе мне было бы больно. – Лео, тебе не надо меня удерживать на месте. Я вроде как никуда не собираюсь. Он начинает растирать большими пальцами рук напряженные мышцы на моих плечах. Я даже не заметил, когда они успели так затвердеть. Может ли это быть побочным действием наркотика? – Я знаю, что ты никуда не собираешься, Дон. Это просто на всякий случай, – означает, что это на тот случай, если у меня снова сорвет крышу, и я начну пытаться всех убить. По крайней мере, теперь ремни удержат меня на месте достаточно долго для того, чтобы они успели накачать меня мышечным релаксантом. Хей, а это что за… Лучше бы Раф не делал того, что я думаю он делает. – Не смей колоть мне морфин, Раф. – Почему нет? Если бы кому-то из нас так же досталось, как тебе, ты бы нам колол эту хрень при любом удобном случае. Да, но я могу справиться с этой незначительной болью при помощи аспирина. Мне не нужен морфин. Я и без него прекрасно себя чувствую. – Я в этом не нуждаюсь, и я бы предпочел экономить морфин, а не тратить его понапрасну. А теперь положи шприц, – почему Лео на секунду прекратил свой импровизированный массаж? Могу поклясться, Раф толкнул бедную стойку капельницы так, что она затряслась, совсем без причины. – Поздно, – супер, мне в кровь вливается довольно большая доза морфина. Черт, это вещество так сложно раздобыть, даже небольшое его количество. Мне реально надо будет подумать о способе каким-то образом самому его производить. Я чувствую дыхание Рафа на своей щеке, а затем он шепчет мне на ухо очень угрожающим тоном. На самом деле, его слова звучат очень отчетливо: – Если ты еще хоть раз посчитаешь, что уколоть тебе обезболивающее, значит зря потратить его, я тебе лично затолкаю твой бо в очень… неудобное место. Ой. Да, это было бы больно. Я открываю рот, чтобы что-нибудь ответить ему, но почему-то забываю, что хотел сказать. Прикосновения Лео успокаивают и убаюкивают. Я уже и забыл, как быстро начинает действовать морфин. Он, конечно, очень мощное обезболивающее, но под его воздействием я обычно начинаю чувствовать себя… странно. Я с тихим стоном роняю голову набок, прижимаясь к подушке щекой, и устремляю безразличный взгляд в пространство под сомкнутыми веками, в то время как Бэтмен и Багз Банни начинают беседовать о чем-то, касающемся летающего чизбургера и о слоне, который работает на секретный правительственный отдел, намеревающийся выкрасть все мороженое со вкусом кофе в мире. А вот от кофе я бы сейчас не отказался. К моей щеке ласково прикасается чья-то рука. – Все хорошо, Донни, – мягко произносит Лео. – Почему бы тебе не поспать, попозже мы тебя разбудим. Лео, а вот это очень и очень хорошая мысль. … – Хей, Донни? Ты проснулся? Нет, Майки. Я умер вскоре после того, как Раф вколол мне морфин и оставил меня лежать тут в наркотическом забытьи. Хей, а что это за запах, кофе? – Думаю, да… – Примем это за «да, я полностью проснулся и очень хочу есть». Я услышал бурчание твоего живота чуть ли не с кухни, бро, – я слышу, как он двигается подходя к кровати с левой стороны. – Так что давай мы туда что-нибудь положим, прежде чем твой желудок взбунтуется и проест себе путь изнутри наружу. – Майки, это невозможно с научной точки зрения. – Ну, чувак, ты определенно не видел ни одного фильма про чужих. Так, ладно, поехали вверх, – снизу слышно легкое жужжание, и изголовье кровати медленно приподнимается, так что я оказываюсь в полусидячем положении. Что-то легонько стукается о матрас рядом с моей ногой. Наверное, это означает, что Майки больше не нужен пульт. Мне на самом деле нужно будет его отругать за то, что он так бросает вещи, но поскольку в воздухе пахнет кофе, на этот раз это сойдет ему с рук. – Строго говоря, в фильмах про чужих у людей разрывались животы от того, что из них «вылуплялись» инопланетяне. Это реально не имеет ничего общего с тем, чтобы желудок проделал путь наружу сам по себе, – и чем только он тут занят? По звукам похоже, что он пытается использовать ложку и тарелку как ударную установку. – Почему тебе всегда надо искать научное объяснение? И потом, откуда ты знаешь, что желудки у них не разрывались? Ты проводил исследования? Я так не думаю. И поскольку у тебя нет степени доктора по инопланетянологии, мы будем придерживаться версии о разрывающихся желудках. Вот когда ты получишь эту степень, тогда ты сможешь прочитать мне лекцию об анатомии инопланетян и их способах размножения, – я не могу сдержать смех, выслушивая болтовню Майки. Он готов довести любую тему до абсурда, лишь бы развеселить меня. – Так, теперь открывай рот, чтобы самолетик смог приземлиться в ангар, – чего? Ангар? Майки издает звук, похожий на нечто среднее между шумом мотора, в котором расшатался анкерный болт, и неприличными звуками физиологического происхождения. Что-то легонько стукается о мои губы, и я от неожиданности отдергиваю голову. Этого я действительно не ожидал. – Ууу, ну давай, Донни. Предполагается, что ты откроешь двери ангара, чтобы самолет смог приземлиться. Разве ты ничего не знаешь о воздушных судах? Учитывая то, что именно я реконструировал наш вертолет, а все другие наши средства передвижения создал с нуля, я очень даже уверен, что кое-что о воздушных судах я знаю. Хотя я не тороплюсь высказывать эту мысль Майки. Он в любом случае просто пытается до меня докопаться. Я отстраняюсь как можно дальше и отодвигаюсь в сторону, так, чтобы я мог говорить, не опасаясь, что мне в открытый рот тут же запихнут неизвестно что. – Ты не хочешь сообщить мне, что ты вообще делаешь? – Ну, я на самом деле не могу расстегнуть ремни, а тебе реально надо чего-нибудь поесть, бро. Так что кажется, это самое простое решение, – я почти могу услышать по его голосу, что он пожимает плечами. Интересно, сколько он над этим размышлял, или лучше сказать, когда он успел. Зная Майки, скорее всего это было всего несколько минут спустя после того, как меня принесли сюда и привязали к кровати. Не имеет значения, кто из нас ранен или болен, Майки всегда пытается первым делом найти способ его накормить. Наверное, это результат его собственного непомерного аппетита. – Так что открывай двери ангара, потому что маффину ВВС требуется посадочная полоса. Это заявление заставляет меня приподнять брови. Поскольку речь идет о Майки, лучше всего просто ему подыграть до какой-то степени. Если так не сделать, то он найдет способ насильно впихнуть в меня то, чем он там хочет меня накормить. Однажды такое уже было, и я ни за какие коврижки не позволю Майки снова проделать со мной такое. По этой же причине я держу от него в секрете, где у меня хранятся клещи. Я открываю рот и замираю в удивлении, когда он кладет мне туда кусочек кофейного маффина, которые я так люблю. – Ммм… Майки, тебе не обязательно было их печь, – маффин только что из духовки, теплый и свежий, как раз как мне нравится больше всего. Во сколько он встал, чтобы успеть их приготовить? – Я знаю. Я просто подумал, что тебе не помешает немножко положительных эмоций. Могу себе представить, как это весело, лежать вот так привязанным к кровати, – я открываю рот, чтобы что-нибудь ответить, но Майки тут же пользуется возможностью положить мне в рот еще один кусочек. Если бы я не был уверен в обратном, я бы решил, что он использует маффины, чтобы заткнуть мне рот. – Ладно, бро, готов к кофе? – кофе? Он и кофе тоже принес сюда? Ну, я же чувствую его запах, так что должно быть кофе находится в комнате. А вот как он думает я смогу попить кофе в таком положении? – Осторожней, он еще горячий, – спасибо за предупреждение, Майки, но я не понимаю, как это мне поможет. Я чувствую, как краешек чашки прижимается к моим губам и очень медленно наклоняется ко мне. Я готовлюсь к тому, что сейчас мне в рот и горло польется горячая жидкость, но на самом деле кофе едва ли можно назвать горячим. Скорее, он теплый, он почти, но не совсем, остыл как раз до той температуры, когда его еще можно пить без отвращения. При такой температуре я обычно допиваю остаток кофе в чашке одним глотком. Так же, как Рафаэль прошлой ночью, Майки следит, чтобы кофе не полился слишком быстро, и чтобы я не захлебнулся. Он позволяет жидкости течь только тоненькой струйкой. Наконец, он отводит руку с чашкой в сторону и спрашивает: – Еще маффинов? Так, у Майки явно что-то на уме. Он говорит таким тоном, по которому я обычно безошибочно узнаю, что он что-то взорвал, уничтожил, или вообще учинил всеобщий хаос и неразбериху там, где он был за последние двадцать четыре часа. Хотел бы я, чтобы у меня на лице сейчас не было повязки, тогда я мог бы посмотреть на него взглядом «ты-меня-не-проведешь». Это всегда заставляет его тут же сознаться в том, что он натворил в данный конкретный момент. Но поскольку я не могу кинуть на него такой взгляд, мне придется ограничиться тем, что я нахмурюсь и задам ему прямой вопрос. Это также поможет ему осознать, что я его раскусил. – Майки, – говорю я, тяжело вздыхая. – Что ты натворил на этот раз? – Ч-что ты имеешь в виду? – ага, я поймал его на горячем. Определенно, он подлизывается ко мне по какой-то причине. Вот черт, если он опять тянул свои руки к сварочному аппарату… – Майки. В чем дело? – я ненавижу использовать твердый командный голос в разговоре с ним, но порой это единственный способ заставить его в чем-либо признаться. Хотя я бы предпочел оставить эту роль серьезного строгого старшего брата Рафу или Лео. Я терпеть не могу ругать Майки за что-нибудь. Ну, кроме тех случаев, когда он взрывает тостер… в очередной раз. Он жалобно вздыхает, и я знаю, что выиграл. Теперь пора выяснить, что он наделал на этот раз. Я терпеливо жду пару минут и прямо вижу, как Майки переминается с ноги на ногу. Он всегда так делает в тех случаях, когда в чем-то не уверен или не хочет признать, что у него неприятности. Надеюсь, что бы он там ни сломал на этот раз, его будет легко починить. – Это не то, что я сделал, это то, что мне делать не следовало, – я хмурюсь на эту фразу, о чем он вообще говорит? – Донни… Донни, прости меня. Мне так жаль. Я никогда не должен был говорить тебе такое. Я… я знал, что тебя это расстроит. Ты мне говорил, что тебя это расстроит, а я взял и использовал эти слова, чтобы досадить тебе во время этой глупой ссоры по поводу… по… Я даже не помню, из-за чего она была. Я ни за что не должен был тебе это говорить. Что? Ссора? А, та ссора. Он все еще винит себя за мое похищение? Я думал, мы с этим уже разобрались. Хотя стоп, нет, не разобрались. Мы тогда не могли общаться друг с другом, так что он не понял, что я ему говорил. Может, я его и простил, но у него так и не было возможности передо мной извиниться. Наверное, вся эта особая забота – это его способ попросить прощения. – Майки. Тебе не нужно извиняться. Я пони… – Что ты имеешь в виду, как это не за что? Из-за меня тебя чуть не убили! – спорю на что угодно, что Майки вскочил на ноги и размахивает руками во все стороны без особой на то причины. Он на самом деле все преувеличивает. – Когда я нашел место сражения, где тебя схватили футы, и увидел твою разрезанную насквозь сумку, я понял, что это моя вина, что тебя поймали. Ты той ночью ушел один из-за того, что я тебе наговорил. – Майки! Успокойся! Ничего подобного! Твои слова и мой уход той ночью абсолютно никак не связаны между собой! – надеюсь, это успокоит его до такой степени, чтобы он смог меня выслушать. – Я ушел в мастерскую и запер дверь после твоих слов. Я попытался погрузиться в работу, как я делаю обычно. Единственной проблемой было то, что мне недоставало кое-каких деталей, чтобы доделать текущее изобретение. Вот поэтому я и ушел из убежища. Вовсе не из-за того, что ты мне сказал. – Но если бы я тебе этого не сказал, ты бы не заперся у себя в лаборатории, не начал работать над своим изобретением, тебе бы не понадобились эти детали, и ты бы не ушел из дома ночью. Так что видишь, это все равно моя вина. Весь этот кошмар случился из-за меня! Как это называется… эффект монополии, или как-то так? Ох, Майки… – Эффект домино. – Да, именно! Я толкнул костяшку домино во время ссоры, и это заставило тебя покинуть убежище, тебя поймали футы и чуть не уничтожили твой мозг! М-да, он все никак не успокаивается. – Майки, даже если бы этой ссоры никогда не происходило, я все равно рано или поздно заметил бы, что мне нужно сходить на свалку. И если я правильно помню, мы с тобой не единственные принимали участие в этой ссоре. Раф и Лео от тебя не отставали. – Но не они сказали те ужасные слова! Не они сказали то, что заставило тебя вылететь из комнаты! Я не могу отделаться от ощущения, что я разговариваю с Лео. Это его привычка всегда так переиначивать слова собеседника, что вина по-любому оказывается на Лео. Он всегда слишком много взваливает на себя, и похоже, что Майки его сейчас копирует. Так мы в этом споре никуда не придем. Он вбил себе в голову, что виноват в моем похищении. Мне нужно перестать спорить с ним из-за деталей и дать ему понять, что ни в коей мере его не виню. Я широко улыбаюсь и тихонько смеюсь. От него исходят волны растерянности, которые можно ощущать почти физически. – Майки, ты знаешь, на кого ты сейчас похож? – я даже не дожидаюсь ответа. – Ты говоришь совсем как Лео, если бы это он приносил мне свои извинения. Я тебе скажу в точности то же самое, что сказал бы ему, и Рафу, и мастеру Сплинтеру, и Эйприл с Кейси. Ты был в этом не виноват, виноват был я. Мне надо было раньше позвать на помощь. Мне надо было убежать оттуда после первой же волны нападения. Я позволил себе попасть в ловушку. Может, наша ссора и произошла как раз накануне того, как все это началось, но она была никак не связана с моими действиями на свалке той ночью. Так что перестань обвинять себя, потому что я тебя абсолютно не виню. – А следовало бы, – его голос теперь звучит так тихо, и по нему слышно, что он все еще не пришел к окончательному решению. Я прямо представляю себе, как он повесил голову с отчаянием и ненавистью к самому себе. А я-то считал Рафа самым упрямым из моих братьев. Майки сегодня реально доказал, что я ошибался в этом вопросе. – С твоей точки зрения может и следовало бы, но по-моему, ты уже достаточно себя наказал, так что мне не нужно ничего к этому добавлять. Майки, я давно тебя простил, так что забудь об этом, – он довольно долго молчит. Я знаю, что он еще в комнате только по тому, что слышу, как он переминается с ноги на ногу. Пожалуйста, скажи мне, что ты не собираешься продолжать этот спор. Он дошел до той точки, за которой становится уже бессмысленным. Он все продолжает винить себя, когда никто другой его уже не винит. Интересно, а если бы он был старше меня, мы бы вели себя как-то по-другому? – Спасибо, Донни, – наверное, он все же решил прекратить себя обвинять. Слава панцирю. Не думаю, что я мог бы иметь дело с несчастным Майки. Я на самом деле даже думать не хочу о том, насколько это было бы ужаснее, чем счастливый Майки. – Знаешь, тебе не следует так легко прощать людей. Особенно, когда происходит что-то такое, – он что, пытается прочитать мне нотацию? Когда он начал превращаться в Лео? Или они близнецы, а я просто никогда этого не замечал? Или я в какой-то момент попал в другое измерение? Супер, теперь я начинаю мыслить, как Майки. – Ладно, хватит, твои маффины и кофе почти совсем остыли. Открывай рот! – каким-то образом я понимаю, что с этим еще не покончено, но когда Майки начинает скармливать мне кусочки кофейных маффинов, давая запить их кофе, я знаю, что постепенно все наладится. ...продолжение следует...