The Road to Crying Lightning

UK. London. 2015

If you don’t wanna tell me nothing, Then you can go straight to hell. Now i’m gonna tell you something, You fucked this up yourself. I’m pullin’ up my parachute, And i’m jumping from the plane we flew. First i’m gonna tell the truth, But then i’m burning my bridge to you. Jaymes Young - Parachute

— Вы уверены? — женщина поджала аккуратно накрашенные губы и встревоженно заглянула ему в глаза. — Если вас не устраивает арендная ставка, я могу поговорить с хозяином. Я уверена, он сделает вам скидку, все-таки, вы всегда исправно платили. — Совершенно уверен. — Тео улыбается абсолютно искренне. — Не нужно ни с кем говорить. Риэлтор уже третий раз переспрашивала его, действительно ли он хочет отказаться от жилья. Он начал догадываться, что та внушительная сумма, которая ежемесячно отходила неизвестному владельцу, была основной статьей его дохода. Впрочем, не удивительно. — Если так… Могли бы вы назвать официальную причину разрыва договора, мистер Хачткрафт? Это обязательный пункт в документах, извините. — Запишите, что меня утомили фанаты, прознали мой адрес и шлют всякие непотребности. — Если причина только в этом, то мы можем усилить охрану… Женщина явно цеплялась за последнюю соломинку. Он примирительно поднял руки и постарался говорить как можно мягче: — У меня есть причины, которые мне бы не хотелось оглашать вовсе. Это слишком личное. Она растерянно кивнула и протянула ему бланк с галочкой для подписи. Он поставил размашистый росчерк и откинулся в кресло, глядя как она спешно собирается и уходит. Он еще долго сидит и смотрит в пустой камин, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Иногда наступает момент, когда нужно подняться и идти дальше. Он слишком долго зацикливался на прошлом, и дело тут даже не в квартире. У него остается три недели, чтобы собрать свои пожитки и выехать. По большому счету, у него и вещей не очень-то много. Большая часть — костюмы, рубашки и тонна разной степени похабности и изящности аксессуаров к ним. Он уделяет целый вечер упаковыванию книжного шкафа — единственного реального достояния этой обители китча и пошлости. Он любовно и бережно заворачивает в бумагу толстые томики, которые покупал еще студентом. Его охватывает теплая, трепетная ностальгия. Он ведь и правда когда-то собирался стать ученым. Знал бы он тогда, как повернется его жизнь. У задней стенки, прижатая сборником работ Ландау обнаруживается плоская, потрёпанная коробка из-под сигар. На кончиках пальцев пульсирует легкое беспокойство и чувство дежавю. Будто подсознание его от чего-то ограждает. Он оглаживает пальцами притупившиеся картонные углы, перед тем как открыть. Опасения испаряются. Внутри — пара смятых и выпрямленных листов из тетради, несколько открыток, вырезки из журналов. Он откладывает книги, усаживается на пол, ставит коробку рядом и бережно выкладывает по одному эти маленькие сокровища на ковер перед собой. Первые наброски первых песен вызывают у него улыбку, открытка оказывается валентинкой для какой-то Микки, судя по кривой подписи «Тиадор» ему в момент этой нежной любви было лет пять. Под ворохом бумажек что-то со звоном перекатывается. Он приподнимает листы и разглядывает находку. Ему на секунду перехватывает дыхание. Он так и замирает, глупо пялясь в коробку. Он вздыхает, моргает, пытается убедить себя, что ему мерещится. Но воспоминания ураганом мечутся в голове, он отлично помнит, как вкладывал эту чертову штуковину в коробку, и даже хорошо помнит, как горько ему было в этот момент. Чтож. Теперь еще горше. Но пусть, даже хорошо, что он нашел ее именно сейчас. Новая жизнь — значит совсем новая жизнь. Придется вернуть вещь ее законному обладателю. Он укладывается на диван и пялится в потолок, ему в жизни еще не приходилось принимать решений хуже. Выбить желаемый адрес из менеджера ему удается только с четвертого раза. Он лжет напропалую. Выдумывает не бог весть что, грозит воображаемым гневом Алекса, но даже не надеется, что кто-то поведется на эту ложь. Но, видимо, менеджера Тернер пугает так же, как и всех остальных, потому что она ведется и сбивчиво диктует ему временный лондонский адрес. Ему хватает часа, чтобы оказаться перед тяжелой дверью роскошного кондоминиума. Тео глубоко вдыхает, старается не думать о том, что делает и куда направляется. Если он сейчас отступит, если хоть немного даст себе волю, то все его усилия пойдут прахом. Всему приходит конец, и этому тоже он когда-то должен настать. Он заставляет себя глубоко дышать и считать про себя, когда выходит из лифта. Чеканит шаг — каждый щелчок туфель отзывается эхом в длинном коридоре и в голове заодно. Раз-два, раз-два, четче любого метронома. Выдох-вдох. Мягкие щелчки. Andante. Секундная заминка на пороге сбивает весь выверенный ритмический рисунок. Тео перекатывается с пятки на носок и шумно выдыхает. Пальцы нащупывают шершавую кнопку звонка. За дверью слышится приглушенная трель. Он снова принимается считать. Один, два — ему приходится инстинктивно сглотнуть, когда он слышит шаги, дальше считать не выходит, сердце сбивается на саднящее Presto. Щелчок дверной ручки, мерзкое поскрипывание несмазанных петель. Вдох. Пульс ревет в ушах надсадным Prestissimo. Дверь открывается. Тео приходится прищуриться — его окатывает волной теплого, шафранового света. Он замечает плохо скрытое удивление на лице Алекса, тот выглядит сонным, с глубокими синяками под глазами, будто не спал несколько ночей. Тернер потирает висок, опирается о дверной косяк и скрещивает руки на груди: — Ты зачем пришел, Хачткрафт? Здороваться им действительно ни к чему. Тео понимает, что должен хоть что-то сказать, но все слова выветриваются из головы при взгляде на Алекса. Тернер не торопит и изгибает брови в какой-то немой неясной издевке. Никто не говорил, что будет легко. Тео хрипло цедит непослушными губами: — Мне можно войти? Не хочу говорить здесь. — Меня, блядь, настолько раздирает любопытство — на какой хер ты приперся, что я даже скажу «можно». Я снова не хочу казаться ужасным хозяином, и не стану спрашивать, с кем тебе пришлось переспать, чтобы достать мой адрес. Проходи, не стесняйся. Алекс Тернер во всей красе, со всеми шипами и острыми углами наголо. Если хоть на секунду Тео и задумывается, куда исчез тот человек, который к нему пришел несколько недель назад с попыткой неясных признаний, то сразу гонит от себя эти мысли. Тео идет следом, пытается отвлечься от вида растрёпанного Тернера, оглядывается — убеждает себя в том, что ему крайне интересно рассматривать интерьер этой гребаной квартиры. Даже убеждение не помогает — взгляду не на чем остановиться — палевые стены, белые абажуры и вазы, фальшиво-уютный бежевый диван. Слишком нейтрально. Стандартный бездушный интерьер съемного жилья, в таком же, только более диковатом, живет он сам. Дом без жильца, пустая коробка. Тернер усаживается в кресло в комнате, явно задуманной как гостиная, судя по исполинскому столу. Сесть не предлагает, но делает широкий царственный жест рукой. Видимо намекая на то, что Тео разрешено говорить. Он чувствует зарождающуюся волну ярости, но вспоминает, зачем он здесь. У него пролетает мысль, что возможно это ответный жест после того, как Тео прогнал Алекса из дома. Отвратительная сцена. Шершавые края воспоминания шелестят внутри, словно кто-то под самым сердцем, проходится по ребрам наждачной бумагой. Каждое слово дается ему с трудом. — Я пришел не для того, чтобы выяснять с тобой отношения, потому что нечего нам выяснять. Просто хотел тебе кое-что отдать. Это личное, знаешь, почтой не передашь. Иначе я бы не пришел. Тео запускает руку в карман пальто и извлекает что-то небольшое, считаные секунды рассматривает предмет на ладони и кладет на стол. Алекс замечает секундную тень, промелькнувшую на лице Тео. На стеклянной поверхности смятый, небольшой комок из тонкого металла, с невнятными зазубринами и буквами. Алекс почти с любопытством подталкивает его пальцем — яснее предназначение предмета не становится. Он поднимает глаза на сосредоточенного Хатчкрафта, тот ждет хоть какой-то реакции, хоть какой-нибудь. — И что это ты принес? Нашел в ближайшей помойке? Отобрал у кота на свалке? Подарки от Тео Хатчкрафта, такие же дерьмовые, как и отношения с ним, а? Тео молчит, его лицо больше не выражает ничего. Он склоняет голову, кивает в сторону предмета, и безэмоционально пожимает плечами. — Ну, посмотри поближе. Может что-то вспомнится. Хотя, на самом деле мне уже все равно. Удачи, Алекс. Тео снова уходит, ознаменовав свой уход едва слышным щелчком двери. Алекс так и сидит, переводя взгляд с предмета на уходящего Тео и обратно. Он почти хочет вскочить и пойти следом. Его чувство тревоги ревет внутри раненным зверем. Но ведь не произошло ничего, в чем дело. Он зол и рассержен на Тео и за тот скомканный разговор у него дома, и за свою слабость, которую он себе позволил, а теперь еще и за вот этот невнятный жест. И кто ему, черт подери, вообще разрешил приходить?! Алекс хотя бы спросил разрешения, прежде чем приехать. Тео еще и выждал целую неделю! Для чего? Чтобы сгладилось говеное впечатление о вечере, который должен был стать откровением, и можно было продолжать ненавидеть друг друга на расстоянии? И делать вид, что между ними никогда ничего не было, конечно. Но что, в самом деле, за срань он принес? Алекс разглядывает комок — крышка от бутылки, довольно-таки старая, но буквы еще можно различить. Зачем приносить ему крышку? Абрикосовый бренди? Да он лет сто не брал в рот и капли подобной дряни. С того времени. Да, с того, блядь, времени, как был нищеебом и пьянствовал на окраине окраины своего родного городишки. С того времени, как когда-то познакомился с этим ушастым уродцем, и с того времени, как этот уродец выпотрошил его наружу кишками. Неужели, та самая? Твою мать. Алекс проворачивает в пальцах крышку. Столько лет хранить эту срань у себя? Хатчкрафт что, самый сентиментальный уебок из всех живущих? Зачем хранить вещь, которая напоминает о неприятном человеке? Какой кретин станет так поступать. Тео помнил, хранил ее, для него это был не просто хлам. А он забыл. Так хотел забыть, что забыл, в самом деле. Конечно, между ними столько разногласий, что хватило бы на две жизни, если не больше. Тео не забыл, для него это больше, чем просто вещь, больше, чем символ. Изнутри скребется очень горестная, очень страшная мысль: «Эй, Алекс, а что, если Тео не солгал тебе? Тогда, почти пятнадцать лет назад. А? Ну-ка, подумай. Что, если все эти годы — он не был виноват? От того и хранил у себя. Потому, что тогда все было честно». Он посылает этот голос в жопу, разъярённо вскакивает на ноги и стискивает долбанную крышку в кулаке так, что чувствует лопающуюся под острыми гранями кожу. Но не чувствует боли, не чувствует, как кровь стекает с кулака и капает на идеально чистый ковер цвета сливок. Крупные капли летят вниз, расцвечивают белизну багрянцем — почти красиво, почти изящно. Алекс стоит не в силах сдвинуться. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, Тео, я прошу тебя, я умоляю тебя. Не надо. Так ведь нельзя. Нельзя просто выйти из этой игры. Ведь они должны участвовать оба. Может, можно еще все исправить, а? Он судорожно достает телефон, выщелкивает из памяти номер Тео и набирает, барабаня пальцами по столу, оставляя кровавые разводы — что ж ты трубку не берешь, мудак. Нельзя же так. Можно ведь поговорить, Хатчкрафт, какого хуя ты вытворяешь? Тео сбрасывает, следующий звонок уже выбивает вежливый голос робота сообщающего, что абонент заблокировал этот номер. Нет, Тео, нет, не в самом же деле! Стой! Нет! Нет! Нет! Тернеру вдруг недостает воздуха, он добирается до окна, распахивает створку и пытается вдохнуть. Безрезультатно, он задыхается и тонет в своем осознании. Алекс стоит у окна, и чувствует себя так, словно ему опять четыре, его неожиданно с головой захлестывает непрошенное, детское воспоминание. Такое, какое есть у каждого, в котором вроде нет ничего такого, но оно заставляет душу саднить. Он словно снова стоит посреди парка, его воздушный змей ускользает в ультрамариновую высь, бечевка скользит по пальцам, но он почему-то не может ее остановить, не может сделать ничего. И яркий, цветастый ромб рвется в небеса, а он только смотрит на солнце и вытирает выступающие слезы. У него неуютно сдавливает сердце, так сильно и судорожно, что приходится упереться в подоконник, чтобы не потерять сознание. Хуев Хатчкрафт тоже ускользает, он, будто снова чувствует в руках эту тонкую веревку, только какой смысл тянуть — с той стороны оборванный край. Подлые, злые слезы душат точно так же, как и тогда, очень давно. Он поднимает глаза и смотрит на улицу, как раз вовремя, чтобы заметить как Тео широкими, четкими шагами пересекает внутренний двор. Он похож на пикирующего коршуна, с этими развевающимися за спиной, как крылья, черными фалдами пальто. Алекс будто на расстоянии вытянутой руки видит эти угольные вихри ткани и удаляющуюся спину. Он впервые чувствует, что Тео уходит по-настоящему. На самом деле, уходит и не собирается возвращаться. Карты на столе, игра закончена. Это занавес, продолжения не будет. Тернеру невдомек, как рвано и истерично мечется у Тео в этот момент сердце, как ему хочется вернуться обратно, в очередной раз попытаться все наладить. Как всегда. Хатчкрафт садится в машину, которая почти в прямом смысле с ревом рвет асфальт и за считанные секунды исчезает. Он что, даже не стал отпускать такси? .. Заранее знал, что закончит все так быстро? Они ругались уже сотни раз, да что врать, они ругались каждый раз, как только видели друг друга. Изящное искусство укусить побольнее, всадить шпильку поглубже. Разве это не весело?.. Хачткрафт?.. Алекс привык оттачивать мысленные диалоги с воображаемым Тео, с которым спорить всегда было легче. Но теперь даже иллюзорный Хатчкрафт тает. Смысл игры всегда был в том, чтобы вернуться, схлестнуться с новой силой, новой злобой. Пустить по венам дозу адреналина побольше, так, чтобы подушечки пальцев пульсировали. Что бы ни происходило в его жизни, все заканчивается тем, что он остается один. Он так и стоит, свесившись из окна, кровь из рассеченной ладони, медленно, вязко капает вниз. Капля за каплей. Тео швыряет в таксиста деньгами и рявкает, чтобы тот отвез его так далеко, как ему только хватит фантазии. У него перед глазами стоит багровая пелена, он закрывает лицо ладонями и сосредотачивается на дыхании, открывает рот в немом крике и так сидит, пока буря внутри не оседает, хоть немного. Он не знает, как долго они едут, не знает даже куда. Спустя какое-то время, машина тормозит возле живописного моста над узкой речушкой. Тео выходит молча, захлопывает дверь и жестом указывает таксисту убираться. Когда машина исчезает из виду, Тео скидывает пальто прямо на влажную траву, спускается к берегу и, не закатывая рукавов, изо всех сил швыряет в реку булыжник, размером с небольшую дыню. Река, покрытая тонкой коркой льда, отзывается скрежетом и громким плеском. Пинает мелкие камни, пока туфли, обычно похожие на зеркало, не превращаются в лохмотья. Он приходит в себя, пожалуй, через полчаса, а может и через два, он даже не может дать себе отчета, как долго метался по берегу. Он кричит, пока голос не пропадает, пока горло не начинает болезненно саднить при каждом вдохе. Обессиленно садится на траву и разглядывает израненные в этом припадке ярости руки, пытается отчистить от брюк налипшую траву и грязь. Без толку. — Срань, срань, срань господня! Не хватает ебаного дождя для завершения этого говеного дня! Ну, давай же! Сука! Небо молчит. Грозовые тучи, блуждающие вокруг, к его счастью, уплывают вдаль. Он достает телефон из кармана, и чувствует растущую дрожь во всем теле, только сейчас до него доходит, как же зверски он замерз. Абонент не заставляет себя долго ждать. В трубке, как обычно тишина, Тео заговаривает первым. — Адам? Нет, — он опережает друга, зная, что тот сейчас начнет тираду. — Знаешь, нет, ничего не нужно. Хотел сказать, прости, что я бываю таким выродком. Нет, ничего не случилось. Все хорошо. Увидимся завтра. Меньше всего Тео сейчас хочется двигаться, говорить, делать хоть что-либо вообще. Но оставаться нельзя, иначе он замерзнет насмерть. Он встает, натягивает пальто и возвращается на дорогу. Он даже не знает, где находится, далеко ли до Лондона. Телефонный навигатор в ответ на его манипуляции журчит предложениями дождаться автобуса на ближайшей станции. Ему не хочется видеть людей. До города чуть больше семи километров, не близкий путь, но долгая прогулка — лучшее, что он сейчас может сделать. Он обхватывает себя руками, и бредет вперед, следуя мягкому голосу из телефонного динамика. Эй, никто не говорил, что будет легко. Спустя какое-то количество времени, ему встречается автобусная станция, о которой говорил навигатор. Ведомый неожиданным желанием он заходит в крохотный магазин прилепившийся сбоку остановки. Жестами указывает на пачку сигарет, и, расплатившись, уходит, игнорируя встревоженного продавца. — У тебя взгляд какой-то ошалелый. Парень, что стряслось-то? Эй… может помощь нужна? Усевшись на скамейке, он закуривает, впервые за столько лет, в отражении на стекле остановки он видит всклокоченного мужчину, похожего на нахохлившегося, грязного ворона. Дым скрывает отражение. Тео закрывает глаза. Вкус сигарет окунает его в такие глубины сознания, о которых он забыл. Он чувствует, что по щекам катятся слезы, конечно, это дым виноват, это все от колких иголочек, жгущих язык. Перед глазами змеи, кусающие собственные хвосты. Спирали, восьмерки, круги. Клубы дыма, в которых он не мог найти выхода раньше, и только сейчас нашел.