За кулисами

      Рукии казалось, что ее жизнь удалась. О чем еще можно мечтать, чего еще осталось желать? Она чувствовала, что у нее наконец выросли крылья за спиной — яркие, ослепительно-белые, она почти слышала их шелест. Калейдоскоп цветных дней пролетал сумасшедшей чередой, и в каждом дне она просыпалась счастливой, со стучащим от радости сердцем. «Я влюблена! Меня любят! Ичиго Куросаки любит меня!»       На сцене она блистала ярче всех, ослепительно проживая каждый миг своего безграничного счастья. Она не замечала, что Широсаки, который к приближению премьеры совсем слетел с катушек и цеплялся ко всем просто безбожно, почти не комментирует ее работу, довольствуясь скупыми общими фразами, она не замечала больше кривотолков и шепота за спиной, не замечала беспокойства Ичиго, в карих глазах которого иногда мелькало сомнение. Она жила и дышала только своей оглушительной любовью.       В конце очередной репетиции Хичиго хлопнул в ладоши — хлопок вышел изможденным и вялым. Они проторчали почти десять напряженнейших часов в театре, работая на износ. Все сцены наконец были поставлены, теперь Широсаки придирчиво и деспотично добивался идеала, прогоняя весь спектакль десятки тысяч раз и в очередной раз доказав всем, что нет границы человеческому скотству.       — Надеюсь, обзоры критиков будут хотя бы в половину так же ужасны, как ваша сегодняшняя игра, — напутствовал всех добрыми словами мужчина, милостиво разрешая всем уползти, наконец, со сцены. Оглядев хрупкую фигурку Рукии, одетую в лиловую кофточку и простенькие расклешенные брючки — они прогоняли в костюмах, — Хичиго нахмурился, в очередной раз просто промолчав.       Каждую секунду, которую он смотрел на ее игру, он убеждался — эта девушка опьянена своей любовью. Это именно то, чего он так ждал, чего он так яростно желал — найти живое воплощение своей больной мечты, найти что-то искренне и чистое для воплощения своей лучшей работы. «Фиалковая девочка» была его откровением, его сокровенным детищем, и сейчас он увязал в нем еще больше, чем в процессе работы над пьесой. Огромные, лучистые и наполненные неподдельной искренностью глаза нескладной и тощей девчонки, которая понятия не имела, что такое — играть на сцене, заполняли собой весь зал, всю сцену. Он добился того, чего хотел. А какой ценой?       Хичиго не привык тратиться на угрызения совести, но то, что происходило между его братом и простой официанточкой, ему не нравилось. Кто бы что ни говорил, но Хичиго любил своего брата — по-своему, как умел, но все-таки, и не считал, что Рукия была подходящей для него партией.       — Кучики! Задержись, — хриплый голос режиссера поймал Рукию уже почти у дверей, и она замерла немного растерянно. Ичиго оглянулся обеспокоенно, не зная, что ему делать — пройти с ней или подождать. Хичиго, словно видя его сомнения, добавил внушительно: — Иди домой, Ичиго. Тебя это не касается.       Рукия медленно вернулась в опустевший зал — непривычная тишина давила на уши, особенно после многочасовой напряженной работы. Хичиго отложил сценарий — он не ухмылялся, и довольно странно было видеть такое серьезное выражение его бледного лица. Это пугало.       — Что-то не так? — осторожно спросила девушка, замирая у первого ряда кресел испуганным зверьком. Хичиго глянул поверх очков: его золотистые глаза смотрели холодно, пусто, равнодушно, как тогда в машине, когда он подобрал ее, в слюнях и соплях, и сказал, что разочарован в ней.       — Ты влюблена в моего брата, — проговорил мужчина, растягивая гласные, и это был не вопрос, а утверждение. Рукия вспыхнула до корней волос, вскинув на него большие блестящие глаза:       — Это не ваше…       — Это мое дело, — жестко оборвал ее мужина. — Кучики, я знаю Ичиго с самого рождения, и поверь, оригинал сильно отличается от журнальной обложки. — Он встал со своего места, с каждым шагом подходя к ней — вкрадчиво, неумолимо, необратимо, и Рукия чувствовала, как с каждым его шагом к ней подступает что-то страшное. — Вы поиграли в любовь, все замечательно. Но знаешь, как все будет? Мы отыграем этот спектакль, сорвем банк, ты покупаешься в славе, может, подпишешь пару контрактов, что-то еще сыграешь, где-то снимешься. Какое-то время он будет рядом, будет поддерживать тебя, будет с тобой и твоим безраздельно… — Хичиго смотрел сверху вниз, все так же безжалостно и прямо в глаза, и она чувствовала, что от его тихого вкрадчивого шепота в жилах стынет кровь. — А потом случится то, что случается с ним всегда — он остынет. Он перестанет видеть в тебе что-то особенное, ты станешь пройденным этапом, станешь прочитанной и закрытой книгой. И он оставит тебя раньше, чем ты успеешь заключить очередной контракт.       Мужчина приподнял ее голову за подбородок, длинные пальцы впивались в ее подбородок почти железной хваткой, зрачок расползся чернотой почти на всю радужку.       — Ты не актриса, — почти ласково проговорил Широсаки, заправляя прядь волос за ее побледневшее ушко. — Ты не умеешь играть. Ты играешь своей любовью, и это то, что мне нужно, но когда он оставит тебя — а я знаю, что это произойдет, — ты не сможешь ничего сыграть. Ты ничего из себя не представляешь, все, что в тебе есть — это твоя глупая любовь к моему братцу. Так что не строй себе иллюзий и не заигрывайся с ним.       Рукия слышала, как в венах шумит кровь, так сильно она затаила дыхание. Слова Широсаки, правдивые, злые, змеиные, заползали под кожу холодными иглами и больно кололи, его пальцы держали ее за подбородок, не давая опустить или отвести глаза.       — Он любит меня, — проговорила девушка, и собственные слова показались ей избитыми и неправдоподобными. Хичиго с сожалением выпустил ее из своих рук.       — Он не умеет любить. Когда ты это поймешь, будет поздно.       Рукия ожгла его яростным взглядом — откуда только в ее тщедушном теле было столько злости.       — Не лезь в мою жизнь! — выкрикнула девушка, смаргивая непрошеные, злые и колючие слезы. — Ты ничего не смыслишь в моей жизни, ты вообще ни черта о людях не знаешь! У нас… У нас все получится, и мы будем счастливы! Пошел ты к черту!       Хичиго проводил метнувшуюся к выходу фигурку взглядом, скривился раздосадованно — сплюнул бы, но нельзя, сцена не простит. «Мы будем счастливы!» — звенел в голове тонкий, почти хрустальный голос. Широсаки сунул руки в карманы черного пальто и погасил свет, запирая зал на ключ — театр закрывался на ночь. Сев в машину, он сорвался с места и погнал, не разбирая дороги, сам не зная, куда и зачем — подальше от ее злых, фиолетовых глаз, подальше от всего, что он сам так безумно заварил.

***

      День премьеры приближался катастрофически и неумолимо, и чем ближе он был, тем суматошней и напряженней становилась атмосфера. Декорации переделывались по сто раз по мановению руки Хичиго, который за два дня до спектакля стал попросту невыносим — от его ехидных насмешек и ругательств было не спрятаться, град безжалостных нападок преследовал актеров в кошмарах, его не устраивало буквально все, начиная написанным им же самим текстом и заканчивая цветом половиц на сцене.       Рукия вела себя так, будто и не было того инцидента между ними, и если он боялся, что она станет играть хуже, то напрасно — она направляла в свою игру всю присутствующую в ней мощь, всю энергию ее отчаяния, и она была великолепной. Хичиго добился своего — он вылепил за три месяца свою Галатею — и бесился от этого еще больше.       Утром в день премьеры Рукия проснулась с абсолютно пустой головой. Она совершенно машинально поела, умылась, совершенно спокойно собралась утром, не торопясь и не чувствуя и толики волнения, приехала в театр раньше всех… Ее накрыло удушающей волной лишь тогда, когда она сидела в гримерной, уже полностью разогретая и одетая, а на нее накладывали грим и делали прическу. Театр уже гудел — носились по коридорам техники, слышались капризные голоса актрис и басистая ругань актеров, которым принесли не того цвета рубашку, шумели рабочие сцены, проверялась аппаратура и свет… Рукия вцепилась в подлокотники кресла, чувствуя, как по ее щекам проходится кисточка с пудрой, и понимая, что встать с этого кресла она просто не сможет.       Все бесчисленные часы репетиций слились в один большой ком, все смешалось и перепуталось в голове, и подкатила дурнота. А если перепутается текст? А если она забудет слова, или упадет, или поскользнется? А если звук подведет, или ее стошнит прямо на сцене? Боже, как она могла согласиться на весь этот кошмар, как… Она зажмурилась, судорожно пытаясь вдохнуть хотя бы немного воздуха и старательно не слыша бегающих вокруг гримеров. Кое-как выйдя из гримерной, она почти упала в заботливые и теплые руки Ичиго — парень, тоже полностью готовый к выходу, смотрел так обеспокоенно, так нежно, и Рукия понимала, что он готов утешать ее и подбадривать бесконечно, но это не то, что могло помочь ей сейчас, не то, что ей было нужно. Извинившись перед Куросаки, девушка мягко выпуталась из его объятий, оставляя главного героя в растерянности.       Забившись в самый темный угол в левой кулисе, она попыталась сжаться в комок и успокоиться. «Дыши… Дыши, ты же смелая, сильная девочка», — подбадривала она себя, отчаянно сжимая кулаки и пытаясь унять дрожь в коленях. Очнулась от своих мыслей она только тогда, когда перед ней появилась пара крепких ног в стильных черных брюках. Подняв голову, она встретилась глазами с обладателем этих самых ног.       — Ты нервничаешь, — спокойно констатировал Широсаки, глядя на нее сверху вниз все так же спокойно и обыденно. Рукия огрызнулась, чувствуя обиду — конечно, это не ему сейчас выходить под прицел стольких глаз:       — Да ты сегодня просто капитан очевидность! Если ты пришел, чтобы еще сильнее испортить мне настроение…       Хичиго фыркнул, закатив глаза:       — И сорвать собственную премьеру? Как была дурой, так и осталась. — Сунув руки в карманы дизайнерских брюк, мужчина проскрежетал — белые волосы, собранные в длинный хвост, мазнули по его серой щеке: — Я мог бы сказать, что ты хорошо играешь, но это не так. Я мог бы попытаться утешить тебя, но тебе не нужны утешения.       Рукия подняла голову, в который раз поражаясь: сколько еще всего таит в себе этот странный, невыносимый, деспотичный, циничный человек?       — Ты сказал, что я ничего не стою. Что я пустышка, и ты разочаровался во мне, — припомнила она его слова, пытаясь найти что-то на дне черных глаз. — Ты сказал, что он уйдет от меня.       Взгляд черно-золотых глаз метнулся по ее лицу, встретившись с фиалковыми глазами всего на пару мгновений, и мужчина ушел, бросив всего одну фразу:       — Так докажи мне, что я неправ.

***

      — Джули… Джули, пожалуйста… Не оставляй меня… — карие глаза были полны теплых, настоящих слез, которые капали с ресниц на ее щеки, размывая тонкий слой пудры. Теплые руки бережно обнимали ее худенькое, хрупкое тело, она полулежала на самом краю сцены, доверчиво и открыто глядя в глаза возлюбленного снизу вверх — только в этих глазах, казалось, и теплится жизнь. Подняв почти полупрозрачную руку, девушку стерла слезы с его теплых щек, и Ичиго поразился тому, какие ледяные у нее пальцы.       — Я всегда буду тебя любить, Майк… — тихие нежные слова зазвенели хрусталем, долетая до самых задних рядов. — Когда меня… не станет… Купи мне букет фиалок…       Тонкая бледная рука упала на сцену, и девушка обмякла на руках своего возлюбленного, в последний раз выдыхая и закрывая глаза. Тихая скрипка истошно зарвалась и умолкла, оставляя оглушенного, придавленного тяжестью момента зрителя на местах, пока Ичиго беззвучно плакал, склонив голову и прижимая к себе тело Рукии. Секунда… Две… Десять… Рукии на какой-то момент показалось, что она правда умерла — она выжала из себя все, что могла сегодня, у нее не осталось ничего.       Зал взорвало — и ее подбросило, оглушило, ошеломило этой волной, волной признательности впечатленного зрителя, волной собственного потрясающего успеха. Дальше все было как в тумане — она смутно помнила проходку, смутно припоминала цветы, разговоры с какими-то людьми, интервью, и ей снова жали руки, и целовали, и что-то говорили, а она рассеянно крутила головой, окруженная этим блеском, ласкаемая, лелеемая… Сегодня она была центром мира, она была Фиалковой девочкой.       — Ты добился своего, Пигмалион хренов?       Шинджи подошел со спины, облокотился рядом о перила балкона. Хичиго, прятавшийся от собственного оглушительного успеха наверху, на втором этаже театра, затушил сигарету, ничего не ответив другу. В руке у него был бокал терпкого виски, смешанного, кажется, с водкой, и горечь оседала на языке тяжело и муторно — так же, как тяжело и муторно было на душе.       Он добился того, чего так отчаянно желал — он показал миру своего гения, он поставил лучшую пьесу, которую смог придумать, он положил к своим ногам весь театральный мир, критики униженно лизали его ботинки… Только вместо ожидаемого триумфа все это принесло ощущения пустоты.       — Тут очень холодно, — проскрежетал Хичиго, поясняя в ответ на удивленный взгляд Шинджи: — На вершине мира. Я думал, вид будет просто захватывающим, а тут просто пустота.       — И тупой вопрос — что делать дальше, — подхватил Хирако, мягко забирая из его рук бокал. Они оба не улыбались и не праздновали сегодня, оставив упиваться триумфом молодых.       — А что будет с ней? — директор кивнул вниз: Рукия, переодевшаяся в платье, подготовленное специально для торжественной части, сияла звездой среди сонма других актеров и актрис, снова среди всего этого торжества жизни под руку с его братцем, полная жизни, энергии, сил… Хичиго смотрел на черноволосую макушку, понимая, что в его груди разверзлась пустота в тот самый миг, когда она — Джулия — умерла на сцене.       — Я ее вылепил, пусть резвится с тем, что имеет, — хрипло отозвался Широсаки, устало потирая виски. Шинджи попытался улыбнуться, но ухмылка вышла жалкой и кривой.       — Ты псих, Широсаки, — почти жалобно протянул директор, глядя на своего друга и все тщетно пытаясь понять, что нашел Широсаки Хичиго в оборванке с улицы такого, что сделал ее в один миг звездой своей пьесы и отдал ей самую дорогую роль, что была в его сердце, а потом отпустил свою больную навязчивую идею навсегда по доброй воле. — Я всегда знал, что ты псих, а теперь я понимаю, что ты еще и безнадежный дурак…