Вечный Рим

Авель не знал, сколько ещё они лежали так, не двигаясь. За окном медленно угасал солнечный свет, а вставать по-прежнему не хотелось. - Почему ты не любишь игры? – спросил энтари через какое-то время, когда комната уже погрузилась во мрак. Руки его по-прежнему рассеянно путешествовали по расслабленному телу убийцы. Авель со свистом выдохнул. - Это обязательно рассказывать? - Да, мне это нужно. Авель поймал странствующую по его телу кисть и сплёл свои пальцы с пальцами энтари, крепко сжимая горячую ладонь. - Тогда я должен рассказать то, что ты не хочешь слышать, а я говорить. То, что никак не сблизит нас, Вендер. Рука Вендера замерла, затем, высвободившись, легко погладила сжавшиеся теперь в кулак пальцы эдайн. - Хорошо, - сказал он ровно, - расскажи мне о нём. Но эдайн молчал. Вендер лишь чувствовал, как резко сжимаются и разжимаются его пальцы, впиваясь в ладонь. - Как ты понял,- сказал он, в конце концов, холодно и отстранённо, - я его заинтересовал, – Авель сделал ещё одну паузу, а затем продолжил, уже не прерываясь. *** - Меня отделили от остальных рабов. Как я узнал потом – половину готовили для оргии в честь окончания войны. Другую – отправили прислуживать на кухне, на конюшне… в общем там, где их изуродованные лица не мозолили глаза энтари. Позже он много раз говорил, что мне повезло, что я обязан ему и должен благодарить. И… самое страшное… Впрочем, об этом потом. Чем я приглянулся ему? Не имею представления. Среди нас были те, кто гораздо красивее меня. Но этот энтари сделал выбор - и никто не желал его злить. Меня отвели к стене и усадили там, заставляя дождаться окончания смотра. Затем двое мускулистых эфиопов подняли меня за локти и потащили к другому выходу из зала, где мы находились. Меня провели чередой ослепительных комнат и вывели в парк. Солнце, которого я не видел много лет, ударило в глаза, и я вмиг ослеп, а они всё вели и вели меня. Затем был толчок в спину, я почувствовал, что падаю, и понял, что оказался в воде – со связанными руками, лишённый сил и не видящий ничего вокруг. Я барахтался как котёнок, зачем-то пытаясь выбраться наружу, хотя умереть там было бы гораздо проще. И всё же мне не удалось ни то, ни другое. Мои плечи снова сжали сильные руки и вытащили на воздух – оказалось, меня всего лишь пытались отмыть. Меня потащили дальше, зрение медленно возвращалось, но видеть по-настоящему я стал только тогда, когда меня завели уже в другое здание, и бросив на пол, оставили в одиночестве блаженного полумрака. Голова по-прежнему кружилась так, что я боялся подняться в полный рост. Привычный голод мучил желудок. Руки казались такими слабыми, что будто бы не принадлежали мне. Это всё оправдания, как ты понимаешь. Оправдания тому, что я не убил его сразу. Я разглядывал помещение, в котором оказался, но никак не мог расставить всё по местам, увидеть пути для побега, оружие… Голова работала с трудом. Там была огромная роскошная постель, какой я никогда не видел, множество бесполезных столиков и комодов… и на всех стенах – зеркала. Большие и маленькие, в изысканных рамах из золота и красного дерева. Когда он показался на пороге, я всё ещё сидел на полу, не решаясь что-либо делать. Я даже не заметил момента, когда дверь открылась. Его рука легла мне на затылок, я дёрнулся, вырываясь – но от этого стало только хуже. Теперь его ладонь обхватила моё горло, и он слабо приподнял меня, прижимая к комоду, но всё ещё не давая встать – моё лицо оказалось где-то на уровне его живота, подбородок – вздёрнут вверх. Сам я смотрел на картину, равной которой не видел, быть может, даже до войны. Каскад золотых волос, ниспадающий на тонкий бархат голубого камзола. Такие же голубые, яркие как небо глаза с золотыми ресницами. - Игрушка, - сказал он медленно, и отпустил моё горло, отчего я тут же осел на пол. - А я про тебя и забыл, – голос его походил на перезвон колокольчиков или даже льдинок зимой,- скажи-ка, ты умеешь развлекать? Я молчал. Как молчал все эти годы. Хотя этот энтари был не похож ни на одного из тех, кого я видел раньше. Ненавидеть его было трудно, потому что от одного его присутствия тело обволакивала волна спокойствия. Высокий сапог, такой же изящный, как и его владелец, ткнулся мне в грудь. - Проверим, - предложил он, легко улыбнувшись, - ну-ка, почисть. Авель усмехнулся. - Вендер, я думаю, ты догадываешься, что я сделал. Я рванул этот чёртов сапог на себя изо всех оставшихся сил. Энтари, похоже, не ожидал такого поворота. Он поскользнулся и завалился на спину, а я, не думая, бросился на него, вырвал короткий клинок из ножен у его бедра и рванулся ещё дальше вперёд. Металл уже почти касался его шеи, когда я остановился, будто руку мою удерживали на месте. Вот только меня никто не держал. Разве что удивлённый взгляд синих глаз. Клинок медленно выскользнул из моих рук. Я ждал наказания. Но наказания… не было. Уверенные руки спокойно отбросили меня в сторону. Энтари встал и отряхнул камзол. Я всё ещё лежал на полу. На грудь мне опустился всё тот же сапог. - Всё будет просто, - сказал он. - Ты научишься мне подчиняться. Ты будешь чистить мою обувь языком, на коленях ожидать моего возвращения. И вот ещё что, - он развёл в стороны полы камзола, - с моим братом ты уже познакомился, - он огладил большим пальцем пустующие ножны, - теперь познакомься с моей сестрой. Он снял с пояса плеть с рукоятью, переплетённой шёлком и, присев – весь вес его тела теперь давил на мою грудь - поднёс её к моему лицу. - Она может быть ласковой. Может быть жестокой. Но тебе придётся её полюбить. *** Авель замолчал. Они с патрицием лежали рядом, но не соприкасались сейчас даже кончиками пальцев. Вендер молчал и не шевелился. - Так вот, Вендер, самое страшное, что он оказался прав. *** Как ты понял, Хозяин любил играть. Он не слишком любил боль – по крайней мере, боли я не запомнил. Но ему нравилось видеть, как я стою на коленях у его ног и прошу… не важно о чём. Он просто любил, когда его просили. Он запретил мне подниматься с колен – да я и вряд ли мог бы это сделать. Он по-прежнему почти не кормил меня. Точнее, он нашёл отличный способ кормёжки… Не важно. Если ты спросишь, почему я подчинялся – я не смогу объяснить. Вначале была ненависть – но она каждый раз разбивалась о его взгляд. Потом… мне стало казаться, что всё происходит так, как должно. Я снова выполнял приказы, пусть это больше не были приказы старейшин. Мир был прост, и центром его стала украшенная шёлком рукоять плети. Он будто выворачивал меня наизнанку. Две вещи я запомнил с тех пор – унижение и желание. Две ли? Они слились в одно, в две грани одного клинка. В два конца одной цепи. Он тянул то за один, то за другой. А я… *** Авель надолго замолчал, вспоминая. - Уверен, ты ожидал услышать про пытки, порку и грязь. Но в этом всё дело – грязи не было, а боль не имела значения. Не знаю, что стало бы, если бы всё продолжало идти своим чередом. Я ненавидел его – но эта ненависть свернулась змеёй в моей груди, как… - он поперхнулся. - Как и сейчас, - глухо произнёс Вендер. Авель закрыл глаза. Как никогда он был рад той тьме, что отделяет его от господина. - Однажды я ему надоел. И я снова оказался в подвале. Только теперь уже я не был военнопленным, и все знали, к чему меня применить. Я не хочу говорить о том, что было потом – потом были боль, унижение и непроходящая ненависть. Но они не имели значения. В моей жизни появился свет – свет, который я мог видеть только с колен, но который светил только для меня. Свет появился – и погас. Наверно, это довело меня в тот вечер, когда я попал в дом Флавиев в третий раз. - Ты хотел вернуться к нему? – спросил Вендер холодно. Авель сжал кулак. - Я мечтал. Я не видел другого мира. И я ненавидел его. У меня, наконец, появился повод ненавидеть энтари, ненавидеть холёные лица и извращённый ум. И плети, которые вы носите у пояса. А заодно ненавидеть себя, неудачный экземпляр генной селекции. Разве мог катар-талах встать на колени? По доброй воле, когда ещё мог стоять. Не этому нас учили. Нам рисовали образы гордых и сильных воинов древности. Вендер медленно коснулся плеча Авеля одними лишь кончиками пальцев. Убийца не отстранился, но Вендер и сам не хотел большего. - Это действие руны. Не знаю точно какой, но твой хозяин был из четырнадцати. Каждая руна по-своему действует на разум клиента. Плутон вызывает чувство страха, Юнона – чувство родства… Авель резко развернулся, пытаясь в темноте разглядеть лицо патриция. - Но я победил страх, Хайн. Разве не так? Вендер не ответил. Авель тоже не желал продолжать. Он встал и подошёл к окну, где за пеленой перистых облаков едва виднелся расплывчатый силуэт луны. Он стоял, ссутулившись, как тогда, на арене, только теперь вместо посоха руки его сжимали собственное тело. - Это нужно было рассказать, - сказал он спокойно, - чтобы ты знал, что ты держишь рядом с собой. Ты пытаешься сделать из меня равного… конечно, я этого хочу. Я больше всего на свете хочу стать тем, кого воспитали эдайн. Но всё гораздо проще. И тот Хозяин был умнее. Ему не потребовались годы. Только сапог и плеть. Вендер тоже встал, но приблизиться не торопился. Он бы соврал, сказав, что услышанное не перевернуло его мир с ног на голову. А впрочем… Он взял со стола бутыль вина, наполнил два бокала и, подойдя к окну, протянул один Авелю. Убийца стоял, не двигаясь, несколько секунд и смотрел, как плескаются волны о песчаный берег за окном. Смотреть на патриция было невыносимо. И всё же он протянул руку и принял бокал. - Я должен перестать любить тебя? – спросил Хайн. - Я знал, что ты был с другими. - Ты не знал, что я подчинялся другим. - Верно, - Вендер глотнул вина, улавливая мгновение, чтобы совладать с голосом, - не знал. Он помолчал. - Тебе это всё ещё нравится? Авель резко повернул к нему голову и несколько секунд смотрел на патриция почерневшими глазами. - Я ненавижу игры, - повторил он. Вендер залпом осушил бокал и опустил его на подоконник. Он протянул руку и, положив её на щёку эдайн, осторожно погладил большим пальцем. - Теперь – я твой хозяин. И что мне с тобой делать, я решу сам. А что касается игр, - Вендер усмехнулся и, притянув к себе лицо раба, коснулся губами его губ, а затем быстро отстранился. - Ты просто не умеешь в них играть.